Сага о князе Гривальде
Шрифт:
А потом я увидел Виргинию. Я помню тот день – она возвращалась верхом с поздней прогулки, и мы случайно встретились на дороге, ведущей к городу. О чем я думал? О чем думала она? Что я почувствовал в тот момент? То, что никогда бы не почувствовал к Лотте, проведи мы рядом хоть пять тысяч лет. И что же я сделал? Испугался того, что Виргиния будет болеть и стареть, что она умрет. И сделал ей предложение, от которого не отказался бы ни один смертный: могущество и бессмертие в обмен на невозможность существовать под лучами солнца и отказ от привычной людям пищи. Я своими руками превратил ее в существо, которым являлся сам – и которое ненавидел за невозможность испытывать чувства. Стоит ли удивляться, что все повернулось именно так?
Тихий голос внутри предательски шептал мне: подожди, ты не знаешь, что ожидает вас впереди. Все изменится, она многое поймет, не отталкивай ее – ведь ты сам не потрудился научить ее тому, чему следовало научить. Ей недавно исполнился век – она еще ребенок, ты сам был ребенком, ты знаешь, каково это. Но я не умею ждать . Или умел – но это было давно, в той жизни, которой меня триста лет назад лишил кинжал одного из разбойников, а мой отец завершил начатое. Как долго обращенные в сознательном возрасте существа помнят отрезок человеческой жизни? Я уже почти забыл его.
Не помнил вкуса хлеба – теперь у него был другой вкус, если мне приходилось угощаться – не помнил вкуса вина. Наверное, когда-то я любил ощущение тепла солнечных лучей на коже, но сейчас мысль об этом вызывала во мне животный ужас. Я забыл все лица, которые когда-то были мне дороги – думаю, забыл бы и мать с отцом, если бы не смотрел на их портреты каждый день. И Великая Тьма видит – порой мне хотелось вырвать из себя и этот крошечный островок души, в котором глубоко подо льдом до сих пор жил человек. Может, Морана тогда была права, и все дело в том, что я еще молод?.. Но сколько нужно прожить для того, чтобы твое сердце превратилась в камень? Пятьсот лет? Тысячу лет?
– Мой князь.
Мне понадобилось несколько секунд для того, чтобы вернуться к реальности и осознать, что я стою посреди улицы, не решаясь двинуться. Из всех здешних домов меня – какая ирония! – угораздило остановиться перед домом священника. И отсюда я меньше всего ожидал услышать этот голос – знакомый голос, который я предпочел бы забыть.
– Мой князь сегодня молчалив. Но, наверное, бунтарка и изгнанница не сможет постичь всю глубину его печали, так что он не посвятит ее в подробности.
Морана стояла на крыльце дома, прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Первое, что бросилось мне в глаза – она коротко подстригла волосы. Я привык видеть ее с длинными, тяжелыми темно-каштановыми локонами, которые она редко заплетала в какое-то подобие прически, хотя тщательно за ними ухаживала. Что до мужского костюма – это меня не удивило. Наоборот, теперь ее образ казался мне целостным. Платья, от простых до самых изысканных, неизменно шли ей, но я не мог отделаться от мысли, что в них она чувствует себя неуютно.
– Я… я… – Что я мог сказать, черт возьми? Сказать, что рад ее видеть? Это было бы самой гнусной ложью в двух мирах. – Какой сюрприз. Я не знал, что ты живешь здесь. И как давно?
– Что значит время в контексте вечности, мой князь? Времени нет… есть только она. Память. О тех, кто причинил нам боль, например. Их мы помним дольше всего. Это держит нас на плаву. Прости, я так и не нашла времени для того, чтобы заглянуть к тебе. И опасалась, что буду неугодна княгине Виргинии, и она, чего доброго, выставит твою старую подругу вон…
– Я не знаю, что тебе сказать.
Она выпрямилась и посмотрела на меня – привычная манера Мораны разглядывать собеседника в упор. Для нее будто не существовало понятий о разнице в статусах – даже с отцом она всегда разговаривала как с равным – но ее взгляд изменился. Что в нем появилось? Боль? Нет, в нем не было боли. Только какая-то совсем взрослая тяжесть и осознание . А еще что-то чужое и слишком холодное даже для бессмертного. Когда-то в ее глазах загорался огонь, когда она смотрела на меня. Он горел даже в тот момент, когда она уходила… но к тому времени мой огоньпогас .
– А я, в свою очередь, не хочу отвлекать тебя, мой князь. Уверена, тебя привели важные дела. Ну, а я не в духе и голодна .
– Я могу привести тебе еду.
Морана подняла бровь. По выражению ее лица невозможно было понять, оскорблена она или удивлена – а, может, и то, и другое вместе.
– Еду , мой князь? – переспросила она. – Я что-то пропустила, и статус княгини вернулся ко мне? И теперь меня можно унижать ?
– Не вижу в этом ничего унизительного. Чего нельзя сказать о том, чтобы терпеть голод.
– Мне не нужна приведенная кем бы то ни было еда. Особенно если этот кто-то – ты . И я раздобуду ее сама , как только смогу выбраться из этого чертового дома.
Сказав это, она впервые за время нашего разговора опустила глаза. Наверное, следовало спросить, почему она не может выйти, но вопрос этот я и не задал. Она действительно ни разу не приняла от меня приведенную жертву – с точки зрения обращенного существа, недвусмысленный намек на что-то большее, чем просто симпатия, именно так начинались любые ухаживания. Не принимала даже после того, как для нас настал период «чего-то большего». Предпочитала охотиться сама. С другой стороны, в крови она уже давно не нуждалась, только в случае необходимости. Как сейчас, например.
– Наверное, ты скучаешь по глупой девочке Моране, мой князь. – Взгляд исподлобья – короткий и колкий – и тоже до боли знакомый. – Я тоже по ней скучаю. Жаль, что ее не вернуть, правда?
Были ли пятьдесят лет, проведенные рядом с ней, счастливыми для меня? Сказать по правде, они напоминали болезнь . Сегодня тебе так плохо, что кажется, вот-вот умрешь. Завтра лучше. Через пару дней снова плохо. С каждым ухудшением ты опускаешься все глубже и глубже, тебя будто приковывают невидимые, но очень прочные цепи. И в какой-то момент перестаешь отличать бред от реальности. А потом понимаешь, что они слились воедино, и уже никто в двух мирах их не разделит. В таком состоянии я мог позволить себе мысль о том, что она принадлежит мне, и свято верил в это, хотя где-то внутри, очень глубоко, понимал, что это неправда. Она мне не принадлежала, хотя каждую ночь возвращалась в мою постель и часто проводила в моем обществе светлую часть дня. Такие существа не принадлежат никому. Точно так же можно вообразить, что вы когда-нибудь приручите ураган или шторм.
– Мне пора идти, моя госпожа.
Морана улыбнулась и кивнула, а потом потянулась, расправляя плечи. Я никогда не замечал в ней ни изящества, ни грации. У нее были порода и стать: как у скакуна голубых кровей, слишком свободолюбивого для наездника.
– Удачи, мой князь. И пусть твоя память будет милостива к тебе, если уж моя обходится со мной так жестоко.
Интерлюдия третья
Морана
Уходя, уходи. Обернешься, посмотришь, дотронешься – и пропал. Был ласкающий легкий бриз – станет грозный свирепый шквал. Была золотая комната, полная солнца – теперь есть сырой подвал. Вот, мой король – это жизнь в моем королевстве кривых зеркал. Она раскололась надвое – и по ночам я частенько лежу без сна. Слушаю – лукова тетива, самое чуткое ухо, натянутая струна. Как там твоя казна, мой король, не опустела ли, все полна? Кому отдаешь ты в долг, забывая? Кому наливаешь еще вина? Помню – ты предлагал мне вечность: крошечный мир в руках. Ты обещал мне корону и платье из роз, ты забирал мой страх. Ты утирал мои слезы еще до того, как замечал их в моих глазах. Ты улыбался, и я улыбалась, только мой мир обратился в прах. В моем городе наступает ночь, а луна цепляется за карниз. Твоя девочка, мой король. Этот небрежный чудной эскиз. Мила, смотрит лишь снизу вверх, только не сверху вниз? А ты в ней души не чаешь и исполняешь любой каприз? Как ее взгляд отзывается для тебя? Так, как и мой? Теплом? Как ее голос звучит для тебя? Ласковой музыкой-серебром? Она не боится холода, дремлет, устроившись под крылом? Верит, что море твоей души останется пламенем, а не льдом? Я закрываю глаза, но боюсь уснуть и сказать твое имя вслух. Любила ли? Или мне спутал мысли какой-то порочный дух? Если кто-то из нас и светил для кого-то – свет тот уже потух.