Чтение онлайн

— Иногда были попытки вмешаться, но чаще всего она отходила в сторону. Уходила в другую комнату, делала вид, что ничего не происходит. Всё, что со мной делал отчим, он называл мужским воспитанием. И матери, как ты понимаешь, в этом процессе делать было нечего. Она только потом ночью, когда отчим засыпал или уезжал к себе, приходила в мою комнату, чтобы обработать раны или тихо поплакать у кровати, пока я делаю вид, что сплю.

К горлу подкатил ком. Я втянула носом воздух вместе с соплями.

— Почему она не выгнала его? Сама не ушла?

Константин Михайлович молча повел губами и поджал губы.

— Такая любовь, — выронил он, наконец. С грустной улыбкой мельком глянул на меня и, тяжело вздохнув, вновь опустил взгляд в кружку в своих руках. — Этим вопросом я тоже задавался каждый день. Спрашивал у мамы. Но ответа так и не услышал. Ну, кроме тех, в которых значилось, что вырасту и всё пойму. Я вырос, но так нихрена и не понял. Он ведь и её бил тоже. Очень сильно. Сколько раз она лежала в больнице по его вине… Это ведь всё не прошло бесследно. У неё из нормально функционирующих органов остался, наверное, только аппендицит. Остальное всё отбито, убито, что-то удалено… Последние годы она почти не выбиралась из больниц.

— За что он так с ней?

— Ревность. Банальная идиотская ревность. Вместе с ним в машине она никогда не поднимала глаза на дорогу. Знаешь почему? — я отрицательно мотнула головой. — Потому что там мог быть мужчина, на которого она могла случайно посмотреть. Просто, как на фонарный столб, например. Мимоходом. Не акцентируя. Отчим воспринимал это как флирт с её стороны, и… Дальше ты и сама догадываешься.

— Кошмар! — выдохнула я шокировано, прижав пальцы к губам. — Но, получается, он сам изменял? У вас с Вадимом ведь разница… сколько? Лет десять?

— Девять. Мать Вадима была очередной его любовницей, но отчим немного промахнулся, когда с ним приехал знакомиться её отец. По слухам, он какой-то крутой чувак родом ещё из девяностых, а его дочка залетела и нажаловалась. В общем, разговор её отца с отчимом закончился тем, что отчима прикопали в лесу, оставив на улице только голову, чтобы лучше думалось. Потом он, конечно, развелся с моей мамой, женился на матери Вадима…

— Но вы сказали, что он до семнадцати лет был вашим отчимом.

— Он вбил себе в голову, что я всё ещё недоделан. А он, как порядочный гражданин… — едкая усмешка коснулась губ мужчины. — … не мог просто так бросить недоделыша. Тестю внушил, что я реально его сын, от которого он не может отказаться и… В общем, регулярно приезжал, чтобы меня воспитывать. Ходил на родительские собрания вместо мамы, подпитывался там информацией, а вечером проводил воспитательные… беседы. Заодно маму контролировал. Он ведь до последнего считал её своей собственностью. Да и сейчас наверняка считает. А ещё приводил ко мне Вадимку, внушал нам обоим, что мы братья, должны держаться вместе и всё в этом духе. Вадимка малой был. Вёлся на всё это. А потом отчим, когда Вадимка пошёл в первый класс, придумал «классную» схему по его воспитанию. За все его косяки он бил меня. Самого Вадимку бить нельзя было, как и его мать. Там же есть авторитетный дед, да и отчима теперь от той золотой кормушки, к которой его приставили, не оттащишь. В общем, Вадим косячил, а получал я. С шестнадцати лет, почти полтора года я огребал за двоих. Вадим по началу пытался сочувствовать, плакал, даже пару раз защитить меня пытался, а потом выкупил прикол — он же может делать всё, что захочет, но ему за это ничего не будет. Так я и огребал почти до окончания одиннадцатого класса. А потом, видимо, потому что я физически окреп и поднатаскался во всяких уличных драках, я избил отчима. Наконец, смог дать ему отпор. Я об этом не жалею. Нисколько. Даже, наверное, повторил бы ещё раз. Единственное, в чем я себя виню, спустя столько лет, это в том, что всё это видел Вадимка. Он тогда жестко испугался. Наверное, подумал, что после отчима я побью ещё и его. Честно говоря, я сам себя тогда испугался. Но я просто выкинул их из квартиры. Больше отчим при мне порог не переступал.

— И он так просто спустил вам то, что вы его избили? — я слушала и не верила, что такое действительно бывает в жизни.

— Он записал это в свои заслуги. Ну, то, что я его избил и выкинул, — усмехнулся Одинцов. — Типа, наконец-то он воспитал мужчину.

— Больной.

— Потом я закончил школу, уехал в другую область и поступил там в универ с уверенностью, что больше отчим не сунется в нашу квартиру. Но через два месяца позвонила соседка и сказала, что он опять приехал, избил маму и её увезли в больницу. Оказалось, что это не первый раз. Просто до этого мама молчала о том, что он приходит. Хоть я и спрашивал у неё. В общем, пришлось возвращаться, переводиться на заочку в наш универ и присматривать за мамой. И лекарь, и охранник… Как бы сильно я на неё не злился и ненавидел за то, что она каждый раз открывает ему двери, пока меня нет, я не смог перестать её защищать.

— Просто вы хороший сын и человек.

— Хороший сын и человек увёз бы её отсюда за собой, — холодно припечатал Константин Михайлович, поставив кружку с чаем, к которому так и не притронулся, на столик между нами. — А я не смог найти доводов и уговорить её на этот переезд. Так она здесь и умерла.

— Ужас, — выдохнула я едва слышно и шумно сглотнула, чтобы погасить выступающие слёзы. — На вашем фоне моя жизнь не так уж и плоха, — я попыталась изобразить подобие улыбки на своих губах, но горечь при взгляде в голубые глаза напротив не позволила мне поднять даже одного уголка губ.

— Ну, а ты, Мельникова?

— Что я?

— Теперь твоя очередь. Рассказывай, как докатилась до жизни такой, — с легкой улыбкой Константин Михайлович вновь откинулся на спинку стула и, слегка склонив голову, начал молча смотреть на меня.

От его взгляда, ожидающего историю, стало неловко.

Я тоже хотела поставить кружку на столик, но остановила себя, поняв, что она нужна мне хотя бы для того, чтобы смотреть в неё и не видеть, какими глазами будет смотреть на меня Константин Михайлович, слушая мой нисколько не радужный рассказ.

— Вы, наверное, и так всё поняли. В общих чертах.

— Расскажи всё сначала. Ты кому-нибудь раньше рассказывала обо всём? Вот прям, чтобы ничего не утаить?

— Нет, — выронила я едва слышно. — Некому. Да и я привыкла делать вид, что у меня всё хорошо.

— Вот и выскажись. Сейчас. Это полезно. Для души. Правда, я высказывался о наболевшем всегда пьяный и пацанам, но мне и от этого становилось легче. Хочешь, налью? У меня целый мини-бар коньячных взяток от заочников, — усмехнулся мужчина.

— Ненавижу алкоголь, — поморщилась я брезгливо и даже слегка раздраженно. Запах перегара снова стал слишком осязаемым.

— Ты помнишь своего папу? Настоящего. Я своего не помню вообще. Даже фотографий не осталось.

— Помню, конечно. Вот, — я вынула из кармана домашних штанов телефон и показала фотографию папы, которая сейчас стояла у меня на заставке.

— Ты на него похожа.

— Угу. Все так говорят, — я тоже посмотрела на фотографию, прежде чем убрать телефон обратно в карман. Будто давно не видела серые глаза, похожие на мои, и добрую улыбку в уголках губ. — Хотя, наверное, уже не очень хорошо помню. Самое яркое воспоминание о нём, это так, как мы ремонтировали нашу машину. Постоянно. Не знаю, то ли она всегда была сломана, то ли папа пытался довести её до какого-то совершенства, но он постоянно ковырялся в ней. Придёт с работы, поужинает, и потом мы спускались во двор, где я была на подхвате и подавала ключи. А поздно вечером светила ему фонарём, пока мама ругала нас, выглядывая из окна. А потом он умер. Несчастный случай. Мне толком никто ничего не объяснял, но из разговоров взрослых я поняла, что его сбил какой-то большегруз, который сдавал назад. Вот… кхм, — я поймала отражение луны в черном чае и сосредоточила внимание только на нём, чтобы отбросить все эмоции и остаться в роли безучастного рассказчика. — А потом появился отчим. Очень быстро. Мне кажется, даже двух месяцев не прошло со дня похорон папы. Мама просто однажды ночью пьяная привела его. И всё. И он остался. Сначала я приняла его в штыки, конечно. Но он старался быть хорошим, дарил подарки мне и маме. Мама плакала и просила его принять. Я согласилась. Лишь бы она не плакала. Думала, ей правда тяжело. Они поженились, он начал требовать, чтобы я называла его папа. Этому я сопротивлялась, наверное, даже сильнее тому, что он теперь живёт с нами всегда. И он начал меня бить. Сначала несильно, аккуратно и пока не видит мама. Просил, не рассказывать ей. А потом ударил меня при ней. Ну, и, видимо, понял, что ему за это ничего не будет, потому что мама никак на это не отреагировала, и начал бить уже на постоянной основе. И меня, и маму. Он её даже беременную бил. Потом появилась Катя, он немного отвлёкся на неё, начал играть в хорошего папу, но надолго его не хватило. Они пили, за Катей смотреть оставалась я. Иногда пропадали на неделю или приводили компанию к нам в квартиру. А мне лет двенадцать, Кате год… Короче, это был ад. Пьянки, постоянные драки, у меня на руках Катя, а я ещё бегаю защищать маму, чтобы он её не бил. Тогда я её ещё жалела. Я её и сейчас жалею, в общем-то, но иногда я и сама слышу, как она напрашивается. Но мне, всё равно, прилетало чаще и больше. Меня тоже пытались воспитать, — усмехнулась я невесело и мельком глянула на мужчину, который слушал меня настолько внимательно, что, казалось, за всё это время даже не шевельнулся ни разу. — Так что шрамов у меня тоже достаточно, но они, в основном, на ногах, на коленях. Со временем я поняла, что ему важно довести меня не просто до слёз, а до истерики. Он бил меня до тех пор, пока в меня… не знаю… не вселиться какой-то демон, из-за которого я начинала истошно кричать и пытаться с ним драться. Он всегда с этого веселился, находил забавным. Дразнил. Поняв это, я просто перестала плакать при нём. Совсем. Научилась сдерживать слёзы, даже тогда, когда было очень больно. А потом смеялась уже я, когда он начинал злиться ещё сильнее, видя вместо слёз улыбку. Я, наверное, мазохистка, но эта злость в его поросячьих глазах на красном лице реально доставляла мне удовольствие. Я понимала, что я его сделала. Не физически, так морально — точно. Наверное, с тех пор я и разучилась плакать на людях. Плачу только когда одна: в туалете или в комнате ночью, но, чтобы под одеялом.

— Кусаешь губы и терпишь? Оттуда эта привычка?

— Губы? — я машинально поджала их прошлась кончиком влажного языка. — Я недавно думала об этом. После ваших слов о том, что я жую губы, когда вру, — напомнила я с улыбкой. — Это осталось от папы. Чтобы нас не ругала мама и не загоняла домой, мы в киоске недалеко от дома покупали свежий хлеб и масло в ванночке. Я не помню, как оно называлось. Помню только, что там на крышке была нарисована коровка, и оно било очень вкусным. Самым вкусным и мягким. И у папы в машине, в бардачке, была маленькая стеклянная банка с сахаром. Так вот, чтобы мама нас не загоняла домой, мы делали бутерброды с маслом, посыпали их сахаром и ели, сидя на капоте. Много разговаривали. Обо всем. Папа всегда меня слушал. Я знала, что ему действительно важно и интересно всё, о чем я говорю. А потом бутерброды заканчивались, и мы с папой снова брались за бесконечный ремонт нашей машины. А на губах, в уголках или по контуру, всегда оставались сладкие кристаллики сахара. И, вроде, уже давно поели, уже снова проголодались, а всё равно сладость тех бутербродов ещё осталась. Не знаю… — повела я плечами. — …может, я снова пытаюсь найти этот сахар, каждый раз закусывая или облизывая губы. Но ничего не нахожу. Ну, кроме того, что они постоянно обветренные, болят и чешутся. А чтобы не плакать, я просто сжимаю челюсти. И думаю не о том, как мне больно или обидно, а о том, как ненавижу. Для отчима у меня ненависть, а для всех других, наверное, юмор. Проще отшутиться, чем рассказать слёзную историю своей жизни. Ненавижу, когда кто-то видит мои слёзы.