Сахарные барашки
Шрифт:
Жена порой останавливала его:
— Да брось уж ты свои россказни!
— Истинную правду тебе говорю! — возражал дядя. — Не могла женщина ребенка прокормить, спеленала его и положила у дороги. А утром люди нашли его уже без глаз — глаза ему вороны выклевали.
Рассказы эти глубоко западали в душу Томаса, хотя не все в них было ему понятно. Напуганный дядей Каспарасом, ночью он часто часами лежал без сна, уставясь в темноту.
Дядя Каспарас рассказывал малышам о ткацкой фабрике, где он когда-то работал маляром. Томасу казалось, что именно там, на фабрике, дядя и выкрасил свою вихрастую, беспокойную, как и сам он, огненную бороду.
Тетя Уршуле, жена дяди Каспараса, сухонькая, проворная женщина, целыми днями копалась на огороде, ходила по стиркам и всегда приносила домой какую-нибудь мелочь. Никто не видел, когда она спит, когда ест. Томас слышал однажды, как она ответила дедушке:
— Я сыта слезами.
В те дни, когда женщина уходила на заработки, за детьми присматривал дедушка. Это был сгорбленный старик с морщинистым, словно измочаленным лицом; в груди у него постоянно что-то свистело, и этот свист пугал по ночам Томаса. Дедушка был однорукий, но постоянно что-нибудь строгал и пилил, согнувшись над земляным полом, и из-под его руки во все стороны разлетались стружки. Засыпанный с ног до головы опилками, насовав полный рот гвоздей и пыхтя, как самовар, старик мастерил чудесные штуки, которые на долгое время приковывали внимание малышей.
— Угадай-ка, что дедушка делает? — спрашивал кто-нибудь из них, жадными глазами следя, как из-под дедушкиных пальцев рождается деревянная птица, зверь или человек.
— А я знаю! — кричал второй. — Это лошадка!
— А вот и нет! Это будет человек, — с видом знатока заявлял третий.
Но у старика получалось всегда что-нибудь неожиданное — то петух с гребешком, то мышь на пружинке, то кивающий головой плотник. Смастерив несколько игрушек и раскрасив их, старик раз в неделю отправлялся в город. Если удавалось сбыть часть игрушек, повеселевший дед возвращался домой со связкой баранок на шее. Деньги покрупнее он немедленно отдавал тете Уршуле.
Тетка постоянно отказывалась от этой помощи, советовала старику откладывать что-нибудь «на черный день», но в конце концов все-таки брала у него деньги.
— Не дай боже! — вздыхала она.
Через неделю-другую после того, как отцветал орешник, в природе начинался великий перелом: в низинах высохших болот показывалась трава, взбиралась на кочки, и дети высыпали на солнышко. После долгого сидения взаперти, когда надоедают все самодельные игрушки, малыши рвались на свежий воздух. Здесь их ожидало так много нового, удивительного, здесь было так широко и привольно!
Большое открытое пространство, заключавшее для маленького Томаса весь внешний мир, было отведено под городские свалки. Здесь были в беспорядке навалены ржавые листы железа, кирпичи, высокие горы мусора и шлака, остовы старых автобусов. Дальше, к северу, равнина граничила с железнодорожными мастерскими, а с северо-востока до юго-запада ее опоясывали валы фортов. Из мастерских выбегали две ветки рельсовых путей; по ним изредка тащился отживший свой век паровоз или искалеченный вагон и оставался здесь уже навсегда.
С краю равнина была усеяна домишками, кое-как сколоченными из досок. Ежегодно число их все увеличивалось, все разнообразнее пестрели их стены и крыши. С высоты фортового вала можно было разглядеть на равнине дым очагов, стайки резвящихся детей, слоняющихся по дворам коз, колышущиеся на ветру лохмотья по заборам; оттуда постоянно доносились плач, крики, ругань.
Все это пространство зимою лежало под снегом, и только в тесных домах-коробочках сберегалось тепло. Стариков зимой не было видно, но весной они выползали на солнце усаживались где-нибудь за ветром и, положив на палку подбородок, застывали на целые часы, уставившись на какой-нибудь предмет выцветшими глазами.
Весной не только дворы, тропинки, но и каждая кочка начинала дышать жизнью. Осколки стекла зажигались на солнце и, ослепительно пылая, манили издали.
Маленький Томас и его двоюродные братья целые дни проводили в играх. Много интересного можно было найти в куче отбросов, которая за зиму сильно вырастала, так как сюда свозился мусор со всего города. Покопавшись в ней, можно было отыскать клочки бумаги, бутылки, изношенные калоши, гнилые яблоки. Однажды Томас нашел кожаный ремень с костяной пряжкой.
В отбросах копались не только дети. Голодные собаки собирались здесь стаями. Временами они подымали вой и драку из-за найденной кости, вспугивая со свалок огромные стаи ворон.
Изредка Томас с приятелями доходили до старого, заброшенного форта, где тянулась насыпь с длинными темными подземельями. Однажды, странствуя там, дети нашли мертвеца; он сидел, прислонившись спиной к стене.
Новость быстро облетела поселок. К насыпи сбежались любопытные, а вечером нагрянула полиция. Дядя Каспарас, ходивший смотреть на мертвеца, рассказывал, что никто не опознал этого человека. По всей вероятности, это был какой-нибудь бездомный плотник или дровосек, приходивший сюда ночевать и замерзший в зимнюю стужу. У ног его нашли топор.
После этого происшествия Томас перестал наведываться в форт, где так любили прятаться его друзья. Он приохотился ходить к колодцам и кидать в них камни. Колодцы эти, выкопанные вдоль насыпи на небольшом расстоянии друг от друга, были такие глубокие, что если бросить в них камень, только через некоторое время услышишь звук удара о сухое дно или всплеск воды. Крикнув в колодец, Томас слышал громовое эхо, которое долго звучало, а потом куда-то проваливалось.
— Ку-ку, ты откуда? Отвечай! Я из Трокай! — кричали дети.
— Из Тро-ка-а-ай!.. — отвечал голос, мощно нарастая и вновь проваливаясь в пахнущую илом бездну.
Часто Томасу приходилось убегать от злых собак, от страшных незнакомцев, встреченных в поле, от старших товарищей, которые и в игре злоупотребляли своей силой и обижали маленьких.
Больше всего ему приходилось остерегаться Йонке Индена, жившего в крытом дерном подвале. Йонке имел обыкновение «расстреливать» из рогатки каждого проходившего через его двор.
Жизнь Томаса была полна опасностей, страшных снов, обманчивых видений и страхов.
В весенние и летние ночи, когда раздавались звуки гармошки, доносился громкий смех, плач голодных или избитых, когда воздух, насыщенный запахом гниющих отбросов и молодой травы, дурманил голову, а за окном при свете зарниц вставали неясные очертания города, у Томаса в голове возникал рой мыслей и видений, непонятных и угнетающих своими противоречиями…
И постоянная тоска, желание быть взрослым, свободным, всезнающим с каждым днем росли в сердце ребенка.
Томасу было около восьми лет, когда для семьи наступили тяжелые времена. Дядя Каспарас, как и раньше, бродил в поисках работы и бывал очень доволен, если его нанимали выкопать могилу на кладбище, очистить от снега улицу или наколоть дров. Одно время Каспарас надеялся получить место городского собаколова; он даже подарил человеку, который пообещал ему эту службу, свои единственные ботинки. В скором времени, однако, он рассказал, ругаясь и плюясь, что охотников наняться в собаколовы оказалось больше, чем собак. Передавая кому-нибудь эту историю, дядя с горечью добавлял: