Чтение онлайн

— Да, — вздохнула Матрёна. — Нюрка ревнивая была. Видать, и на том свете без Матвея обойтись не может.

— Вот я и говорю. Кто бы мог подумать, что сердце мужика не выдержит. Сердце забрала, чтоб неповадно ему было до других баб, — несла околесицу баба Лиза, но все уважительно кивали головами, признавая в ней знатока в подобных вопросах.

— Сердце — такая штука… — Матрёна подпёрла кулаком щёку. — Вот и меня беспокоить начало. То как затрепыхает, то замрёт, то кольнёт, будто его иглой пронзило, и сразу слабость такая, хочется упасть и никогда уже не вставать.

— Как я тебя понимаю, вот я давеча…

Началась обычная стариковская тема — «у кого что болит».

Когда каждый во всех подробностях поведал землякам про свои болячки, снова вернулись к деду Матвею.

— Хороший мужик был Матвей, и как же мы теперь без него жить-то будем? — завздыхала баба Лиза. — Вдруг чевось сломается, кто починит?

— Это да… да… — закивали чёрными платками бабки.

— Хорошо успел Матвей мне штакетник подправить. — Матрёна потёрла глаз, имитируя «скупую слезу». — А душа какая? Ведь ни копейки не брал за работу свою. Попросил только квасу.

— Квас у тебя, Матрёна, действительно хороший, — неожиданно вставил плюгавенький мужичок, которого все звали Витьком, и тут же получил в бочину острый тычок супружницы.

— Что ты только туда добавляешь? Может, раскроешь секрет? — загалдели соседки.

— Да ничего такого, — отбивалась Матрёна. — Обычный хрен.

— Вот никогда не поверю, что Матвей на один хрен повёлся, — захихикала опьяневшая от самогона баба Зоя.

— Вот дура ты, Зоя, как есть дура, — развеселилась Матрёна. — Ну, сахарку для сладости ещё сыпанула.

— Так бы сразу и сказала. То-то Матвей, как Нюрку схоронил, к тебе стал захаживать. Штакетник, говоришь, у тебя покосился? — заржала Лизавета Никаноровна, отчего на её жёлтых зубах появился кирпичный отпечаток.

— Ой, дуры, ой, дуры, — заколыхалась от смеха Матрёна. Веселье за столом росло с каждой опрокинутой рюмкой. — И не ходил он ко мне, чего наговариваете-то.

— Привораживала! — визгливо каркнула жена Витька.

— Да ну вас всех к лешему. Болтаете при ребёнке. Говорю же, не ходил он. Внучка ему квас носила. Тяжело ему уже было ходить, да и я сама еле ноги волочу, вот Дорочку и посылала.

Для доказательства Матрёниного целомудрия Дору отправили за квасом домой.

Щекотливая и пошловатая тема народу нравилась, и к концу дня в избе Матвея шло уже самое что ни на есть разгульное пиршество со скабрезностями и пошловатыми байками. Слушать их Дора не стала, она незаметно выскользнула за дверь и побрела в сторону кладбища.

Земляной холмик, скрывающий останки деда Матвея, был завален свежими цветами. Тёплый ветер с юга приносил запах жжёной травы. Дора поднялась на могилу и пнула красиво уложенные букеты. Посмотрела на небо. По заверениям старух, дед Матвей сейчас где-то там смотрит на неё. Ну что ж, смотри. Дора подпрыгнула и со всей силы вдавила квадратные каблучки в рыхлый холмик. Снова посмотрела вверх и принялась яростно вытаптывать красиво уложенные букеты. Смотри, смотри. Она прыгала, топала и визжала до тех пор, пока холмик не превратился в небольшой утоптанный бугорок земли, из которого то тут, то там торчали расплющенные стебли хризантем.

На горизонте проклюнулся рассвет, что крикливо подтвердил петух Кокоша из бабкиного курятника. Втянув в себя воздух, Дора смачно плюнула на могилу и побрела домой.

Через две недели скончалась баба Матрёна, что дало повод её бывшим товаркам позубоскалить о их связи с Матвеем. «За собой утянул», — передавалось из уст в уста.

После похорон дом Матрёны заколотили, а Дору отправили в интернат.

Грудь Глаши, словно круп кобылицы, только что выигравшей чемпионский забег, высоко вздымалась в частом и хриплом быхании. Волосы были спутаны и всклокочены, в них виднелись сухие листья, комки грязи, обломки веток, пух, перья и ещё что-то блестящее. Некогда великолепный наряд являл собой жалкое зрелище: каблуки сломаны, сексуальные чулки изодраны, а прекрасное белое, украшенное пайетками платье свисало лохмотьями, оголяя кое-где совсем уж неприличные места. Впрочем, это уже не имело значения, так как вс, целиком она была покрыта ровным однотонным слоем жижи болотистого цвета. Глаша бешено вращала глазами и дико озиралась в поиске какой-нибудь внезапной угрозы. Но всё было тихо. Кажется, они от неё отстали.

Твари! Она бесстрашно бросалась на них, на всех троих. Рвала когтями, толкала, пинала, лягалась, кусалась, делая всё возможное и невозможное, чтобы отбиться. Атаковать — лучший способ справиться с противником. Даже если их трое. Так решил её «миниатюрный» мозг. Теперь они знают, какой он у неё миниатюрный. Надеюсь, шрамы от коготков не скоро сойдут с их лиц.

Глаша посмотрела на испорченный маникюр. Оглядела себя, и протяжный, пронзительный, полный отчаяния и тоски вой раздался над озером, заглушая все остальные звуки. В изнеможении она присела на корточки, так как это могут делать только «истинные леди» и опытные арестанты: максимально низко, широко раздвинув колени, с упором на всю стопу и чуть подав вперёд плечи для равновесия. Со стороны дороги послышался шум и резкое торможение тяжеловесной фуры.

— Эй, ты орала? — В свете фар был виден лишь силуэт водилы.

— Ну я. — Глаша приподнялась. — И что?

— Фьюить, — присвистнул мужчина. — Настоящая кикимора. — Заржал и осёкся. — Что-то случилось? — подошёл ближе.

— Случилось, — зло бросила Глаша.

— Ты откуда такая?

— С выпускного!

— Вот это да! Хорошо, видать, погуляли!

— Для кого как.

Водила достал пачку сигарет, тряхнул и протянул Глаше.

— Будешь?

— Не курю. Хотя… — Подцепила обломком ноготка торчащую сигарету, вытянула.

Водила нащупал в заднем кармане зажигалку, протянул.

— Кто тебя так? Звери?

— Ага. — Глаша щёлкнула зажигалкой и на миг в свете огонька увидела лицо мужчины. Обычное симпатичное лицо с трёхдневной щетиной. — Животные.

— Понятно. — Мужчина закурил.

Они молчали, и было слышно, как стрекочет неподалёку сверчок.

— Ты где живёшь? — Мужчина отбросил недокуренную сигарету. — Поехали, отвезу. — Повернулся и, не оглядываясь, пошёл к машине.

Её сморило сразу. Пережитое за вечер словно истощило все её жизненные ресурсы, руки и ноги болели, голова кружилась, слабость навалилась бетонной плитой. Она стала клевать носом.

— Лезь за шторку, поспи.

— Да тут до города десять минут езды.

— Это если по прямой, я по окружной поеду, нам через город нельзя, а это как минимум полчаса. Отдохни пока, только платье сними, а то всю постель мне измажешь. И вон бутылка с водой под сиденьем, а в бардачке полотенце, смочи и оботрись.

Она застыла.

— Не бойся, я не смотрю, мне от дороги ночью отвлекаться нельзя.

Глаша стянула грязные лохмотья, кое-как обтерла грязь с ног и рук и полезла за шторку. Уснула мгновенно, провалилась в сон, как в чёрную дыру.