Чтение онлайн

(фантастический недрочильный рассказ)

Телефон затрезвонил почти сразу, как они вошли в квартиру, — Белка так и замерла с недоснятым вторым сапогом Шульца в руках, скосив глаза в сторону звука. После третьего звонка включился автоответчик, и на весь дом зазвучал полный всегдашнего энтузиазма голос Макса, старого друга и соседа из дома напротив:

— Шульц, привет! Возьми трубу! Я знаю, что ты дома: видел, как вы подъехали. А мобила твоя отключена. Ау! Тут у меня кое-что есть… тебе по теме интересно будет.

Хозяин кивнул головой в сторону телефона, и Белка, хлопая руками по джинсам, помчалась хватать трубку, передавать её, а услышав «Ну заходи» — готовиться к приёму гостя: мыть овощи-фрукты, греть плов, ставить чайник. Она развеселилась. Она любила гостей — а в особенности толстого весёлого Макса, с которым Шульц ещё в школу ходил. Он вечно приносил или рассказывал что-то необычное, побывав у каких-нибудь других друзей, которые у него, похоже, были везде, кроме разве что Альфы Центавра.

Вообще у Макса был прямо-таки талант дружить. Бывает, жизнь людей разводит — а он друзей сохранял подолгу и новыми обрастал с завидной лёгкостью, а главное — принимал людей, такими как есть — в том числе и их пару с весьма специфическими отношениями, андреевским крестом в спальне и всем прочим. К нему Белка, обожающая всяческую публичность, не напрягаясь, ходила в гости в ошейнике, а ещё он фотографировал их с Шульцем прогулки по парку на поводке.

Первое время, конечно, он простодушно донимал наивными вопросами вроде «И что, ты сделаешь вот, прям всё-всё, что он велит?» Шульц с одной из своих необыкновенных улыбок — лукавой, мудрой и чуть меланхоличной — отвечал: «Ну, я ж не велю ничего во вред или совсем мимо кайфа!», а Белка с серьёзным видом начинала стебаться: «По потолку ходить очень трудно… майка задирается, потом падаю… но мы над этим работаем.»

Сегодня Макс опять пришёл с чем-то небывалым.

— Это мне от друга-химика, — рассказывал он, уплетая плов. — Одна из новейших разработок для спецслужб. Создана для активации памяти свидетелей. Ну, и потерпевших, конечно. Представляете — одну ампулку, несколько капель, на ткань, поднести к носу, вдохнуть — и человек припомнит всё-всё о событии максимально подробно. Даже если на тот момент был в шоке или видел всё краем глаза. Это будет как кино, которое он смотрит, при этом сам же в нём играя. Мы совершенно недооцениваем возможности мозга! — взмахнул он рукой, чуть не опрокинув сок. — В нём хранится всё! Мы столько всего помним — и сами не знаем, что помним. Просто надо память вытащить на поверхность, что и делает это вещество.

— Интерееесно… — задумчиво протянул Шульц. — И от него человек может рассказать даже то, что считал прочно забытым или даже незамеченным?

— И ещё как! Всё видит будто живое! Потом с их слов такие роскошные фотороботы преступников получаются! Внешность, одежда — вплоть до малейших деталей, до какой-нибудь родинки под глазом.

— Ого! А как испытуемому задают, что именно надо вспомнить?

— Сразу после вдоха, точнее в момент между вдохом и потерей сознания, перед тем как воспоминание начнёт всплывать, человек очень внушаем. Тут и надо успеть назвать ему требуемый момент.

— А если не успеть?

— Тогда ему вспомнится нечто произвольное, что само придёт на ум. Увы, чаще всего это бывает что-то негативное, по принципу «только не думать о белой обезьяне!» Шуточки подсознания. Как-то раз, на испытаниях, здоровенный мужик полчаса орал от ужаса, пока в другой корпус бегали за антидотом.

Белка округлила глаза.

— Что ж он видел?

— А вот это не скажу, — очень серьёзно ответил Макс. — Хотя мы знаем. А вообще практически всегда ясно, кто что видит. Они в этом сне говорят. И руками-ногами двигают. Как собаки, когда им охота снится. Так было, когда пропал один секретный документ. Всю группу этим веществом проверяли, один всё за левую сторону груди хватался. Оказывается, машинально в пиджак сунул, к сердцу для надёжности, хотя собирался в сейф, и велели ему в сейф, и сам уверен был, что клал в сейф — а открыли — нету!

Белка слушала, полуоткрыв рот, блестя голыми глазами. Шульц её глаза прозвал голыми и за ненакрашенность (не любил всякий макияж — после одной из первых сессий сказал: «Ты от рёва на панду похожа, слёзки должны быть чистые»), и за розовые выпуклые веки, за прозрачный взгляд, за открытость — по её глазам всегда было видно, что она хочет: есть, спать, секса, Темы, что-то спросить, рассказать… Он про неё часто напевал из Высоцкого: «Как смотрят дети, как смотрят дети…» С этими прозрачными глазами, с золотыми бликами в волосах — ни тёмных, ни светлых, маленькая и подвижная, она умудрялась выглядеть одновременно и маминым-папиным цветочком, и полным отморозком. Ни то, ни другое не было полностью верно.

— Ну что, чудо? — ласково усмехнулся он ей. — По глазам вижу, помираешь попробовать. Ты вот что: иди-ка в мамину комнату, там в буфете столовое бельё, возьми из ящика одну салфетку и принеси.

Белка, слабо веря ушам, пошла по коридору вглубь квартиры, в комнату, где он после смерти матери почти ничего не трогал — только вменил ей в обязанность там пылесосить и проветривать. В этой комнате время остановилось. Его мать (которой Белочка годилась во внучки, но не застала её в живых) так и умерла среди тех же старинных вещей, среди которых росла, не поддалась искушениям моды — ни в 60-е годы, выйдя студенткой замуж за изобретателя, не выбросила антикварную мебель, чтоб накупить тонконогой дряни, как делали многие, ни в 90-е, когда сын занялся бизнесом, не набила дом заграничными штуками. Так тут и остались поблёскивающие бронзой ручек и позолотой стёкол шкафы, тяжёлые тома дореволюционных, с ятями, книг, вышивки матери и даже бабушек, в рамочках под стеклом на стенах… А в чёрной шкатулке с резьбой обитали драгоценности. Белка втайне надеялась получить какую-нибудь из старушкиных цацек на 25-летие; нет, не удостоил; вместо этого заказал ей у знакомого ювелира, через того же Макса, золотой кулон-трискель.

Как-то давно, пока его не было дома, она залезла в шкатулку, украсила себе пальцы, уши, шею и долго любовалась собой перед зеркалом. А когда Шульц вернулся, узнала, что он оставлял на крышке «контрольку» — волосок — и за распускание лап была выдрана до вопля «Красный!».

В комнате стояла неподвижная тишина. Белка на миг отразилась в гранёных дверцах, за которыми чинно стояли чашки с золотыми розами, будто там был зачарованный, сонный сад. Собственная живая подвижная мордочка показалась ей лицом незнакомой красавицы, особенным, значительным.

Она открыла дверцу буфета (оттуда повеяло лавандой), достала одну из салфеток — белый полотняный квадрат, украшенный по краешкам мережкой, а в одном из уголков — выпуклой вышитой монограммой. Вздохнула, и с сожалением вышла вон.

Мужчины тихо, но бурно что-то обсуждали. До неё долетел голос Шульца: «Нет, хором, обязательно хором, ведь если только мой голос…» и ещё что-то неразборчиво. «Он меня нарочно услал. Для секретного разговора, — сообразила она и застыла на месте с салфеткой в руке от этой догадки. — Мог бы попросить банальный носовой платок — я б давно уже принесла. Нет, знал, что я там залипну…» И тихонько внутренне обрадовалась: хорошо быть с тем, кто тебя понимает, знает, как ты поступишь, ещё когда сама не знаешь!

Когда вошла, они молчали. «Пауки договорились», — цитатой подумала она. Шульц улыбался ещё одной из своих особых улыбок, да такой, что она опустила глаза и покраснела.

— Давай салфетку и садись. Будешь подопытным кроликом. — И повернулся к Максу: — Не у всех же там только смутное видение селёдочки под горчичным соусом! Ну, открывай свою ампулу.

И опять она тихо обрадовалась: хорошо быть с тем, с кем одни и те же книги читал и цитатами из общих любимых авторов разговариваешь!

Хрустнуло стекло. Возник пронзительный, едкий запах. Макс опрокинул ампулу с бесцветной жидкостью на салфетку, а Шульц поднёс ей к носу.

Резкая острая струя запаха… как два когтя в ноздри… дышать нечем… тьма… утягивает за голову куда-то назад… и пока не утянула — два голоса, вместе произносящие короткую фразу. Она её не поняла… то есть, поняла, не поняв, что поняла…

…тьма…

…шум воды, струи по голове, по купальной шапочке, струи тёплого душа по их телам. Открыть глаза — и опять закрыть, его красота как бьющий в глаза свет. Почувствовать, как в улыбке сами собой разъезжаются губы. Смутиться, спрятать лицо на его груди. Поцеловать. Судорожно вздохнуть, вздрогнув всем телом, отогреваясь, как с холода, стряхивая и смывая с себя остатки памяти о разлуке. Он тут, приехал, вернулся, всё хорошо, всё в жизни встало на место. Унылые пустоты в душе заполняются стремительно, будто сам собой собирается паззл. Конец тоске, всё в порядке, чемодан в коридоре, и там подарки, но они, даже не распаковав ничего, пошли в обнимку под душ — праздновать встречу.