Чтение онлайн

– Да это же волк! Настоящий лесной волк!

– Представь себе, – невозмутимо ответил монах, глядя на Мишкину реакцию. – Ну и что? Даниил не с волками, а со львами во рву сидел, и те его даже не тронули. К преподобному Сергию в гости медведь ходил – причем, хочу заметить, не дрессированный, не из цирка или зоопарка, а всамделишный, из леса. И ничего, дружили, даже он помогал святому. И к Серафиму Саровскому косолапый хаживал. А к нам – волк. Он нас не боится, а мы его, потому что давно знакомы. Так ведь, серый?

Косясь на Мишку, волк осторожно подошел к старцу и лизнул его руку.

– Беги, беги к своему хозяину, – сказал ему старец. – Он рыбу на озере удит.

Волк тут же повернулся и, уже не обращая никакого внимания на молодого незнакомца, трусцой выбежал из кельи и скрылся в глубине двора.

– Это сторож наш, – добавил отец Иоанн, – а мы уже стары слишком, на эту работу не годимся. Вот Борзик нас и охраняет со своим другом.

– Кто-кто? – еще больше изумился Мишка. – Как вы назвали волка?

– Борзик, – спокойно повторил монах. – Эту кличку ему Варфоломей дал, когда щенком из леса притащил. Он и впрямь Борзик – борзый, то есть, быстрый, шустрый. Что тут удивительного?

– Да так, – немного успокоившись, ответил Мишка. – Мне это слово знакомо немного иначе[35].

– Ну, по-иному мы не знаем, – улыбнулся старец и повел разговор о том, что ожидало Мишку в скиту.

Так для Мишки–Спецназа потянулись дни новой жизни: внешне однообразные, малоинтересные, без ярких запоминающихся событий. Утром он чуть свет вставал вместе с монахами – и не потому, что так требовал устав, а потому что с детства не был лежебокой. Армия лишь укрепила в нем это качество.

Побыв некоторое время в храме, он вместе с Варфоломеем отправлялся делать то, о чем его просил отец Иоанн, бывший настоятелем скита, и другие монахи. Варфоломей был для Мишки плохим собеседником: либо бубнил себе что-то под нос, либо нес околесицу, понятную лишь ему одному. Поэтому Мишка предпочитал молчание, предаваясь собственным мыслям. В больших флягах они вдвоем с родника таскали воду, заготавливали бревна для подсобных строений, плотничали, расчищали топорами и лопатами тропинки к скиту и источнику. Несмотря на то, что для такого здоровяка, каким был Мишка, эта работа казалась плевым делом, она занимала весь день.

Жил он вместе с Варфоломеем рядом с воротами. Это был крохотный домик с одной–единственной комнаткой в несколько квадратных метров и пристройкой наподобие веранды. Вечером Мишка закрывал ворота, подпирая их изнутри прочным бревном, а утром, едва проснувшись, распахивал для возможных гостей и паломников. Если же случалось, что кто-то достигал скита ночью, то, услышав громкий стук в калитку, Мишка выходил и провожал путников на ночлег, специально оборудованный в свободном домике.

Гости и паломники вносили в теперешнюю Мишкину жизнь некоторое разнообразие. Кто поодиночке, кто по нескольку человек, а кто целыми группами, они пробирались в эту глухомань, чтобы увидеть чудотворный образ и поклониться ему. Но первыми, кого они чаще всего встречали, ступив в скит, был сам Мишка. Он выходил им навстречу косматый, заросший, одетый в долгополый рабочий халат темного цвета, чем-то напоминавший ветхий подрясник. Поэтому некоторые из гостей, не успев толком разобраться, кто это был, подходили к Мишке и учтиво обращались к нему, величая «батюшкой». Где-то в душе это льстило Мишкиному самолюбию: приезжие незнакомцы смотрели на него с любопытством и даже некоторым подобострастием, считая за подвижника, про каких пишут в житиях святых.

Но скоро и эта роль ему стала надоедать, как и сами паломники, докучавшие бесконечными расспросами о здешних чудесах, неведомых ему лесных источниках, местах, где молились прежние насельники. Мишка ограничивался скупыми ответами, но все же охотно показывал приезжим дорогу к здешнему роднику, рассказывал об иконе то, что сам слышал от других.

Лесной жизнью его нельзя было удивить: он сам вырос в деревне неподалеку от леса. Разве что деревья тут были другие: не раскидистые дубы, а стройные сосны, высокие лохматые ели.

Старцы вели чрезвычайно уединенный образ жизни, почти ни с кем не общаясь и не вступая в долгие беседы с приезжими. Они принимали их, внимательно выслушивали, но на все расспросы всегда отвечали предельно лаконично и скупо. Некоторых мирян это разочаровывало – они надеялись встретить здесь настоящих прозорливцев, а видели перед собой согбенных, немощных, малоразговорчивых, даже, как им казалось, сердитых монахов, недовольных тем, что кто-то решил нарушить их молитвенный покой и уединение. Такими же неразговорчивыми они были и в общении с Мишкой.

Единственным, кто отличался от всех обитателей скита, был отец Иоанн. Сидя в своей колясочке, он охотно принимал всех, кто шел к нему. Кроме того, каждого он одаривал маленьким образком Казанской Богоматери – точь-в-точь таким, какой был в церкви. Кто-то из благодетелей отпечатал этот образок в типографии, и теперь его копий хватало с избытком для всех, кто жаждал приложить подарок старца к самой иконе и бережно забрать с собой как большую святыню.

Проведя целый день в общении с простыми людьми, отец Иоанн находил время, чтобы пообщаться и с Мишкой. Беседы эти проходили уже поздно вечером, когда скит готовился отойти к непродолжительному сну. Это общение заставляло Мишку все чаще и чаще задумываться над своей жизнью, ее смыслом.

– Говоришь, скучно тебе тут, солдат, неинтересно? – отец Иоанн смотрел на Мишку, понимая его настроение. – Что ж, и впрямь у нас мало развлечений. Ни ресторанов, ни театров, ни кино. Одна тоска зеленая. Только задам я тебе одну задачку, добрый молодец Мишенька. Коль так скучно здесь и тоскливо тебе, чего это люди сюда рвутся, а? Тебе скучно, а им нет. Не веришь – расспроси их сам. Все б на свете отдали: квартиры свои городские, дачи, машины, лишь бы к местам этим святым ближе быть. И так спокон веков на Руси было. Бросали все – титулы, звания, славу, дворцы – и шли туда, где тебе кажется скучно. Вот задачка-то какая: и простая, и непростая. Так что не спеши, богатырь. Может, дело не в месте, а в тебе самом?

«И впрямь дивно, – рассуждал Мишка, оставаясь наедине со своими мыслями. – Чего их всех сюда несет? Меня-то понятно. Посижу еще денек–другой, подсоблю – да и пора, как говорят, честь знать. Пацаны, поди, заждались совсем. Старцев тоже понять можно: у них ни кола, ни двора, ни семьи, ни детей. О Варфоломее и говорить нечего. Что взять с больного? А эти чего сюда рвутся? И ведь не скажешь, что фанатики. Давеча вон учительница приезжала, культурная вся из себя, интеллигентная. А муженек ее вообще, видать, из доцентов с кандидатами. А то, гляди, целый профессор. Молились, плакали у иконы, просили о чем-то. Вчера тоже интересные люди были: аж с Украины приехали. И не жалко им денег было в такую даль ехать, будто рядом икон нет. Наверное, влетели в круглую копеечку. Ну-ка наездись по нынешним временам. А они приехали. И не скажешь, что состоятельные люди, богатеи, с жиру бесятся, чудес ищут. Накинулись на вареную картошку, будто целую неделю голодали. Может, и впрямь голодали, лишь бы попасть сюда. И почему-то не скучно им здесь. Рады, как дети малые».

Вспомнилась Ольга.

«Эх, жалко девку, – думал Мишка. – Такой красавице с мужиком бы хорошим жить, детей рожать, добро наживать, а она подалась в монашки. С ума люди сходят или у меня с головой не все лады?».

«Про жениха какого-то небесного мне сказки рассказывала, – продолжал думать Мишка об Ольге. – Это ж надо так себе голову задурить! Ведь не врала, все от души, от сердца рассказывала. Сестричка…».

Мишка улыбнулся, вспомнив, как Ольга благодарила его, когда он заступился за нее в лесу, рискуя своей головой.