Чтение онлайн

Настырная возня Варфоломея с сопением и вздохами оторвали его от этой внутренней борьбы.

– Слышь, кудесник, любимец богов, возьми кусок бумаги и подложи под щепки, – обратился он к Варфоломею. – Ты где слишком умный, а где как дите малое. Печи кладешь, а разжечь огонь в печи ума не хватает?

– Лежи, лежи, служивый, – не переставая дуть, ответил Варфоломей. – А коль такой умный, то скажи, где бумаги взять?

– «Где взять, где взять…», – пробормотал Мишка, не желая вступать ни в какие разговоры, но, вспомнив, что у него лежала не то газета, не то порванный журнал, ответил:

– Раскрой сумку.

Варфоломей порылся и с тихим радостным мурлыканьем под нос занялся топкой печи. А Мишка снова попробовал сосредоточиться на пляшущих в его голове мыслях. Он даже не заметил, как начал погружаться в сон. И наверняка б заснул, если бы не скрип входной двери и вскрик удивления, смешанный с ужасом:

– Что ты вытворяешь, безмозглая твоя голова?

В дверях стоял отец Платон.

Несмотря на сравнительно молодой возраст – ему едва перевалило за тридцать – он был уже архимандритом и давал понять, что с его словом и мнением обязаны считаться все. А по-иному, как он полагал, и быть не могло. Рядом с ветхими, немощными старцами, впервые проложившими в эту глухомань первую тропку, к тому же на своих дряхлых и немощных ногах, а теперь проводившими остаток своих дней в непрестанной молитве и келейном уединении, молодой монах кипел энергией и здоровьем. Да и на монаха он был похож не слишком. Скорее на художника. Или писателя. В крайнем случае, на геолога, которого ненадолго занесло в здешние места. Среднего роста, с аккуратно стриженой бородкой и такой же аккуратной прической, переходящей на затылке в элегантный хвостик. А когда он снимал подрясник, пошитый, как и все другие его облачения, из очень дорогой материи, и оставался в джинсах, модной футболке и куртке, с мобильными телефонами в обеих руках, и в таком виде садился за руль своего «внедорожника», то от его монашеского вида и вовсе не оставалось следа.

Отец Платон не скрывал, что пользуется безграничным покровительством сверху. Ради стремительной духовной карьеры он бросил учебу на экономическом факультете университета, посчитав, что на новом поприще сумеет более успешно реализовать себя и как человек с деловой хваткой, и как духовное лицо. Не скрывал отец Платон и того, что его присутствие в таком захолустье было связано с планами коммерческой «раскрутки» скита с целью привлечения еще большего числа благодетелей и прибыли от нескончаемого потока паломников, тянувшихся в это безлюдье для молитвы перед чудотворным образом, да за мудрым советом здешних старцев.

В храме он служил редко, занимаясь в основном встречами с деловыми людьми, переговорами и поездками в город, где его ждали те же бесконечные дела и встречи.

От резкого голоса отца Платона, появившегося в дверях, Мишка вздрогнул и вскочил с топчана, где уже дремал, запутавшись в своих мыслях.

– Ты что делаешь, безмозглый?! – отец Платон готовился в дорогу и потому стоял, как обычно, в джинсах и спортивной кожаной куртке.

Даже не повернувшись в сторону архимандрита, Варфоломей продолжал что-то палить и подбрасывать в открытую дверцу печки, так же мурлыча себе под нос. Вместо него ответил Мишка:

– Неужто непонятно? Печку топит. Дрова отсырели, вот он их сухонькой бумажечкой.

Отец Платон стремительно подбежал к Варфоломею и вырвал у него комок бумаги, готовый полететь в огонь.

– Бумажечка?! – снова взвизгнул архимандрит, поднося ее к самым глазам Мишки. – Это ты называешь бумажечкой? Или тоже стал таким, как твой полоумный дружок? Даже хуже! Он дурак, с него взять нечего! А ты-то зачем дурака из себя корчишь? Или впрямь такой и есть?

Теперь Мишка понял причину бешеного возмущения отца Платона. Он увидел в руке архимандрита скомканную стодолларовую купюру – одну из тех, что лежали в его сумке. От того, что по своей наивности сделал Варфоломей и чем это обернулось, Мишке стало весело. Он громко рассмеялся, чуть не повалившись опять на свой топчан. Но, вспомнив, что перед ним все же стоит архимандрит, быстро унялся, хотя внутренний смех от всего происшедшего просто раздирал его.

– Может, ты это тоже называешь «бумажечкой»? – отец Платон, немного придя в себя, теперь смотрел на Мишку надменно и с презрением.

Он сразу невзлюбил его, приехав в скит. Он не мог понять, что держало этого здоровяка в такой глуши, и от непонимания видел в Мишкином присутствии недобрый умысел. Но еще больше он не любил Варфоломея – всегда немытого, нечесаного, в рваных лохмотьях, с грязными, годами нестрижеными ногтями, дурно пахнущего лесной гнилью и псиной от постоянного соседства с дикими обитателями.

Но больше всего отца Платона раздражало то, что этот оборванец появлялся всегда в тот момент, когда на встречу с отцом архимандритом в обитель на дорогих иномарках приезжали знатные гости. Варфоломей появлялся всегда некстати, крутился вокруг гостей, заглядывая им чуть не в рот, что-то канюча, над чем-то посмеиваясь, вызывая у приезжих господ смущение и брезгливость. Те старались каким-то образом отгородиться от этого надоедливого чудака, но тот, напротив, ставал еще более откровеннее в своем чудачестве. Отец Платон был рад убрать из скита обоих – и Мишку, и Варфоломея, но старцы не позволяли ему.

– Что скажете, сударь? – с насмешкой спросил отец Платон, теперь уже наслаждаясь своим превосходством. – И много еще у вас таких «бумажечек» на растопку? Может, поделитесь? Подкинете малость?

Мишка заметил, что Варфоломей притих и, теперь повернувшись к стоящему к нему спиной отцу Платону, следил за обоими. Ему стало обидно за своего друга. Он без тени смущения посмотрел в глаза архимандриту и чуть улыбнулся.

– Много-немного, а держим на всяк случай. Поди, не в городах живем, не в столицах, где полно киосков с газетами да журналами. Варфоломей, а ну покажи, сколько там еще этого добра?

Не вставая с пола, Варфоломей как-то по-собачьи, на четвереньках, подполз к сумке и вытряхнул оттуда остаток лежавшей там пачки с долларами, а потом так же приковылял к Мишке и протянул ему.

– «Тонны» на две с половиной[50] потянет, – Мишка взглянул на пачку оценивающим взглядом, а потом бросил ее назад Варфоломею. – Я думал, ты давно спалил.

Поняв Мишкины слова по-своему. Варфоломей в один прыжок очутился возле печки и бросил туда всю пачку. К тому времени огонь в топке уже плясал веселыми язычками, и очутившаяся там пачка сразу занялась. Опешивший, остолбеневший лишь на мгновение отец Платон ринулся следом и, грубо оттолкнув Варфоломея, голыми руками выхватил из печи уже дымившиеся стодолларовые купюры. Он даже не пожалел своей дорогой модной куртки, погасив об нее слегка обугленные края.

– Слава Богу, – зашептал он, внимательно осмотрев пачку со всех сторон, – слава Богу… Целехоньки!

Мишка снова не сдержал смех:

– Да что вы так переживаете, отче! У нас этого добра полный сундук! Берите, нам не жалко!

Отец Платон метнул взгляд по убогой комнатке, ища этот самый сундук, но тут же понял, что теперь его просто разыгрывают.

– Я слышал, ты воевал где-то? – отец Платон снова овладел кипевшей в нем злобой и ненавистью к обоим. – Оно, между прочим, видно, что с головой у тебя не того…

Он многозначительно покрутил в воздухе правой ладонью. Потом, не дожидаясь ответной реакции, сунул спасенные доллары в боковой карман куртки и вышел вон. Но в дверях обернулся и язвительно процедил:

– Я еще разберусь, откуда у вас эти «бумажечки»! И, сказать по правде, не удивлюсь, если вас обоих или, по крайней мере, тебя, – он сверкнул глазами на Мишку, – отсюда увезут в наручниках.

К своему большому удивлению, Мишка был абсолютно спокоен. Ему ни в чем не хотелось оправдываться. Он вдруг почувствовал неведомое, необъяснимое облегчение, радость от осознания того, что у него забрали то, в чем укорил его старец – заработанные в ночном клубе деньги. Ему ни капли не было жаль этой утраты, даже если б они действительно дотла сгорели в печи, не доставшись никому. Напротив, Мишке теперь казалось, что именно такого поступка – решительного, без капли сожаления об утрате большой суммы – ждал от него отец Иоанн, а потому чувствовал на душе не только облегчение совести, но и радость пока что неосознанной до конца победы, происшедшей внутри него самого.