Чтение онлайн

— Прочно они обосновались, — сказал Матвей жене. — Навалом всего. Устроили удобную жизнь, не чета нашему брату.

Но надо было входить в образ владельца всего этого состояния, учиться обманывать самого себя, а времени оставалось в обрез — голландец должен был приехать через день-два. И Матвей с женой развили лихорадочную деятельность. Матвей еще раз обошел дом и участок, все прикинул, вымерил, кое-где оставил свои метки в виде забытого инструмента, на видном месте расстелил бредень (как сохнущее орудие лова после ночной рыбалки). Все это Матвей сделал для некоторой правдивости, чтобы не попасть впросак, чтобы дача выглядела обжитой и не показалась гостю подозрительной. В завершение этих дел, Матвей съездил в город и купил себе шляпу, как яркое свидетельство собственного могущества.

Жена Матвея в артистичности превзошла мужа по всем статьям: она придумала себе вторую, более привлекательную профессию — садовника; как завзятая дачница, плотно занялась цветами: купила осеннюю рассаду в горшках и, к уже существующим цветникам, добавила некоторое количество горшков, причем все это проделала с большим усердием, словно ей невдомек, что рассада нальется цветом только весной и она не дождется результата своих усилий. Несмотря на это, Матвей заметил, что процедура с горшками доставляла жене огромное удовольствие. Вечером, засыпая в царских покоях, Матвей пришел к выводу, что первый этап подготовки к встрече был выполнен не слабо, и мысленно возвел себя в ранг полковника.

Наутро Матвей запланировал второй этап: вознамерился завести домовую книгу и записать количество использованных стройматериалов (это он помнил назубок), указать, сколько ушло ведер гравия на дорогу от ворот до дачи, но не успел осуществить свой план — появился голландец.

Он приехал с женой; после взаимных объятий и приветственных слов, бывшие узники отпустили друг другу по клубку комплиментов, в том смысле, что оба неплохо сохранились, представили жен и Матвей широким жестом пригласил гостей к столу. Но гости не двинулись с места. Они воззрились на коттедж и их лица остекленели — их поразило величие строения.

— Какая благодать! — проговорила голландка. — Весьма и весьма славно.

Голландец почтительно промолчал, но войдя в дом, стал жадно обо всем расспрашивать, интересовался до ужаса: сколько стоит это, то, какой налог на столь обширный участок? Матвей пускал пыль в глаза, называл впечатляющие цифры, но в конце пояснил, что ему, как фронтовику, сделали немалую скидку, а кое-что выделили бесплатно.

— Я вижу, у вас заботятся о ветеранах больше, чем у нас, — сказал голландец. — У меня и дом и участок немного меньше, и я на него зарабатывал много лет.

Встречу отпраздновали шумно, вспомнили друзей по концлагерю, заливаясь слезами, помянули погибших… Кивая на стол, уставленный «моченьями и соленьями», голландка что-то говорила мужу по-голландски, как Матвей догадывался — про горы денег, которые «руссо» имеют. Затем мужская половина компании, изрядно выпив, отправилась осматривать хозяйство, а женская (тоже не трезвая) — цветы, при этом Матвей для щегольства надел шляпу, а его жена, чтоб покрасоваться, нацепила платок.

Показывая постройки с внушительными запасами, Матвей уже никого из себя не корчил, а окончательно уверился, что именно он, а не кто другой, является истинным владельцем немыслимого хозяйства, и вел себя соответственно — как генерал, обремененный богатством, славой и почетом.

— Моя дача — мое спасенье! — небрежно бросал он; договор с городскими властями начисто улетучился из его головы.

Жена Матвея тоже вообразила себя генеральшей, она не только не отстала от мужа, но и все сделала с большим отрывом от него: поведала гостье, что вывела новый сорт цветов под названием «Грушевка», и что из лепестков «Грушевки» получается хорошее варенье. Но здесь жена Матвея допустила промашку — сообщила, что варенье продает на рынке, в ее полупьяную голову не пришло — зачем заниматься торговлей, если и так всего вдоволь, с избытком хватит на всю оставшуюся жизнь?

У голландки в голове было больше извилин, и она про себя подумала: «почему эта „руссо“ не занимается благотворительностью?». Она не догадывалась, что «руссо» и не знает такого слова. «Наверно, это причуды богатых „руссо“», — решила голландка.

Осмотр хозяйственных построек дал голландцу пищу для глубоких размышлений; голландка, после осмотра горшков, еще больше уверилась в ненормальности богатых «руссо». Мужу она так и сказала:

— Они просто бесятся с жиру.

На следующее утро иностранный гость изъявил желание поудить рыбу; Матвей поддержал его рыболовный порыв и притащил бредень.

— О, нет! — замахал руками голландец. — У нас сети запрещены. Только удочки. А у вас разве не запрещены?

— Запрещены, но все ставят, да глушат рыбу динамитом, — простецки ляпнул Матвей, но тут же спохватился. — Ерундовина! Мне-то это ни к чему. Не тот разлив! Сетку держу для баловства, а ловлю только на удочки, да вот отдал их соседу. Пойду заберу…

С этими словами, он вышел из ворот и, развивая невероятную скорость, понесся к Оке; там, под угрозой расправы на городском уровне, отнял у мальчишек удильщиков снасти и, вернувшись, предложил голландцу уже «заграничную» рыбалку.

Через несколько дней иностранцы уезжали. Когда прощальные страсти улеглись, в Матвея вселилось унынье; как-то незаметно генерал стал обмякать, понижаться в чине, пока не разжаловался в сержанты.

— А ведь эту дачу ты строил, — сказала ему жена, в которой уже во всю полыхала тревога; она еще только обозначила свою интересную мысль, но до Матвея сразу дошло — у нее крупные намерения. — Мы могли бы и не съезжать, все равно нам ничего не светит, — яснее выразилась жена.

В какой-то степени она была права, для такого шага Матвей имел серьезные основания: фронтовик, герой труда, столько лет ждет квартиры. И сколько еще ждать? Может, и жить-то осталось всего ничего. Дорого яичко к светлому празднику, а потом надо всего четыре доски… Только стал привыкать жить по-человечески, отвоевал себе достойное жилье и вот на тебе — выметайся! Остаться здесь навсегда, и баста! Пусть пеняют на себя, — такие мысли, или приблизительно такие, мелькали в голове Матвея.

— Наплюй на власти, — подзадоривала жена.

— Плевать-то можно, доплюнуть нельзя, — буркнул Матвей.

— Пусть подают в суд, а ты не ходи. Пусть вызывают хоть сто лет. Дача наша по праву, ордер-то есть.

— Ладненько, пусть вызовут в суд, я им, гадам, все выложу! — наболевшие обиды подступили к горлу Матвея и он проглотил дальнейшие матерные слова.

Надо сказать, Матвей был мужик жесткий, и уж если что решил, шел напролом. Короче, он начал корректировать дальнейшие действия и подготовился к визиту властей во всеоружии.

И вот в один, далеко не прекрасный день, власти прикатили, чтобы напомнить Матвею о договоре. Вначале эту деликатную миссию взял на себя владелец дачи, но ему Матвей даже не открыл ворота, заявив:

— Никуда не поеду, мне и здесь неплохо. Чем ты лучше меня? И не тревожь больше!

После этого нагрянуло все высокое начальство, прихватив для устрашения начальника грушевской милиции. Матвей предстал перед начальством в преображенном виде: в тапочках на босу ногу и в шляпе; на приказ «срочно освободить чужую дачу», Матвей усмехнулся и спокойно открестился от договора.