Чтение онлайн

– Але? – просипел кто-то в трубку. Не поймешь – то ли мужик, то ли баба. – Вам кого?

– Да я по объявлению… – растерялась Зинка.

– Вот оно что! Что ж вы сразу не сказали?! – возмутился голос, после позвал куда-то в сторону: – Матушка! Матушка, тут вас!

Послышалось суетливое шарканье тапочек, потом кто-то подул в трубку. Раздалось строгое, почти учительское:

– Слушаю.

– Я по поводу объявления в газете. Мне только спросить…

– А нечего тут спрашивать, дочка! – грубо перебили Зинку. – Там что написано? Первичная консультация – бесплатно. Вот приезжай – сама все и расскажешь. У тебя ручка-бумажка рядом? Записывай адрес…

Поменялась Зинка сменами на кассе и поехала по адресу – чтобы, так сказать, в долгий ящик не откладывать. Тряслась на трех автобусах через весь город – мимо кладбища, вдоль шоссе и через район новостроек. Вышла на конечной, а кругом – пустырь, мгла и шавки уличные мусорный пакет дербанят. Словом, скучный пейзаж. Зинка даже еще раз адрес проверила – не ошиблась ли? Нет, вон и указатель торчит – на частный сектор указывает, ехидно так, в полуприседе, мол, давай, дуреха, неси свои кровные старой шарлатанке.

– Первая консультация – бесплатно… – пробормотала Зина и зашагала через пустырь.

Тут же шавки Зинку окружили, затявкали. Одна, системы «двортерьер», и вовсе норовит ноги рвать и не пускает. Залезла Зинка тогда в сумку, достала бутерброд и швырнула шавкам, те отстали. Дошла Зинка до поселка. Дома кривенькие, косенькие – расстройство одно, а не жилой фонд. Отыскала адрес, вошла в калитку, позвала:

– Хозяева! Есть кто дома? Я тут по объявлению…

Тишина. Только кусты шумят – малина, крыжовник и другие разнообразные растения. А участок ничего такой, ухоженный – тут курятник, там тепличка. И коттеджик такой стоит симпатичненький, пряничный, с резными наличниками. Только подошла Зинка к порогу – дверь отворилась, а на пороге – мужик в трусах. Высоченный, башкой по косяку скребет, да тощий такой – кожа да кости, лысый и в наколках весь, даже лицо. Лыбится, а у самого передних зубов нет, под кадыком – шрамище жуткий. Сам сипит, аж клокочет от старания:

– Милости прошу, как говорится, Зинаида Павловна.

– А как вы… – хотела было Зинка спросить, откуда ее по имени-батюшке знают, а лысый перебил:

– Так Матушка Софийская уж все про вас знает. Вы проходите-проходите – за мной.

А сам нырнул в дом, и бочком-бочком так по коридорчику. Пригляделась Зинка к татуировкам; вспомнила, что ей Колька рассказывал – такие на зоне против воли били тем, значит, кто мужеложством занимался. Зинка брезгливо подобралась, стараясь не касаться всяческих предметов, торчащих по углам, – мало ли, тут не то СПИД, не то сифилис подхватишь.

– А вот сюда пожалуйте, – указал тощий на дверной проем с ширмочкой из винных пробок. Из проема тяжело шибало благовониями и вареной капустой. Зинка переступила порог – ба, как в церкву попала: кругом иконки-лампадки-свечки, а у окошка сидит такая благообразная старушечка. Ручки спрятала в облезлую муфточку, платочек у ней на плечах, тапочки с помпончиками. А глаза-то хитрые-хитрые, поблескивают. Говорит старушечка:

– Проходи, дочка. Ты присаживайся, а вот хотя бы сюда, на тахту – в ногах-то правды нет.

Зинка послушалась, присела на самый краешек – дюже клопами от тахты воняло. А лысый напротив уселся – прям на пол, ноги-руки скрестил, одну на другую да на третью – и лыбится, десны свои изъязвленные показывает.

– Ну, Зинаида, давай знакомиться, – проскрипела старушка. – Я – Матушка Софийская буду, а это – помощник мой, Петя звать. Я его из местов ой отдаленных вызволила, теперь вот мне прислуживает.

Петя поклонился одной головой – по центру лысого черепа шел вытатуированный гребень, под глазами какие-то сердечки-слезки, а над губой крупная такая, черная мушка. Сам весь в лишаях-язвах, да и вообще – глядеть на Петю интереса было мало. Зинка открыла рот, чтобы вякнуть свое «Я по объявлению», как старушка ее перебила:

– Да все я знаю, милая. Мужик твой за галстук заливает сверх меры, так?

– А откуда вы… Это все ваши штучки?

– Мои штучки, доча, ты еще не видала. Тут и без всяких штучек все ясно. У бабы всегда две беды: либо мужика нет, либо мужик есть. У тебя-то, вон, колечко имеется – значит, второй вариант.

– И… – Зинка запнулась от волнения. – И вы можете его как-то вылечить? Ауру прочистить или еще чего…

– Ауру, говоришь, прочистить? – нехорошо усмехнулась старушка, показав зубы. У нее-то как раз все зубы были на месте; белые, крупные, как в рекламе жевательной резинки. – Много ль ты, милая, об ауре знашь? Хошь, расскажу, за что меня Софийской зовут? Хошь? А, хошь?

И с каждым «хошь?» будто бы тени сгущались в комнатушке. За окошком стемнело, завыли шавки на пустыре. Петя весь подобрался, съежился; задрожали огоньки в лампадках, и по стенам заплясали продолговатые жуткие тени, похожие на африканские деревянные фигурки – такие же тщедушные и неестественно вытянутые. Зинке резко стало жутко, неуютно ей стало, прямо скажем. А старуха цыкнула зубом, и весь морок растворился. Продолжила беззлобно:

– Ты, милая, коли за колдовство да ворожбу не ведаешь, так и не мели языком попусту. Лучше скажи, давно миленок-то твой к бутылке пристрастился?

Зинка только плечами пожала:

– Да сначала как все – тут стакан, там бутылка, а потом – два пузыря за вечер. Говорит, только так и засыпает, а то все блокпосты да аулы сожженные снятся.

Матушка ничего не ответила – только крякнула, а потом обратилась к Пете:

– Ну-ка неси, куриная твоя голова, землицу из погреба. Да мерзавчик захвати.

Тощий кивнул и растворился за ширмочкой из пробок. А старуха и говорит:

– А ты слушай меня внимательно. Сейчас дам тебе бутыль – ты ее припрячь хорошенько. А как у миленка твоего в глотке пересохнет – ты ему стакан с этим снадобьем-то и подсунь. Да проследи, чтоб все выпил, до капли. Запиши, чего ушами хлопаешь?

Тут явился и Петя – с пятилитровой банкой, заполненной до середины чем-то темным. В другой руке – чекушка «Пшеничной». Тут подсуетилась и Матушка – взяла с полки залапанный граненый стакан. Сверху подложила марлечку, взяла банку – на боку Зинка успела разглядеть надпись: «Казаков Степан Валерьевич. 1962–1978». И рядом отдельно буква «А».

– Чой-то за «а»? – полюбопытствовала Зинка. От вида банки с чьими-то годами жизни у Зинки подкатило к горлу. Неужели кости?

– «А» – это «А любопытной Варваре на базаре нос оторвали». И сварили с луком, – отрезала старуха и открыла банку. Тут же запах благовоний перебил тяжелый дух сырой земли. Матушка высыпала немного на марлечку, свернула крышку на бутылочке и полила водку прямо через землю. – Пущай раб божий Казаков Степан Валерич муженька твоего уму-разуму-то научит. Здесь – страх смертный, в землицу могильную запечатанный. Глотнет твой охламон этой водочки, и вмиг ему охоту-то отобьет.

Старуха ловко, как заправский бармен, перелила помутневшую, пропитанную смертным страхом водку обратно в шкалик, закрутила крышку и протянула Зинаиде:

– Вот, держи. Через неделю придешь за новой. Так и будем твоего миленка смертью шугать, покудова его от одного запаха воротить не начнет. Ну и пять тыщей потрудись в кассу уплатить.

Юркий Петя уже стоял наготове с треснутой по краю тарелочкой. Зинка аж обомлела:

– Первая консультация ж бесплатная! Вон, в объявлении…

– Так то консультация! Хошь – проконсультирую. По утрам зарядку делай, руки мой перед едой, ужин отдай врагу. Все?