Чтение онлайн

Он обернулся, ноги потеряли опору, и он кувырком полетел под деревья.

Когда мир вокруг перестал вращаться и ноги опустились ниже головы, Антон открыл глаза. Вокруг стояла невероятная тишина. Не было ни скрипов, ни шипения. Черные силуэты деревьев замерли.

И все же кто-то здесь был. Рыжий чувствовал, что за ним кто-то наблюдает.

Медленно, стараясь не скрипеть снегом, он прополз под ближайшую елку, скатился к самому стволу. Прислушался. Вокруг была все та же тишина.

«Уф, пронесло!»

Антон стряхнул с себя снег, отдышался.

Надо же, как он попал! Эдак и коньки отбросить можно. Ты идешь, а на тебя такая махина вываливается. Куда они лыжника-то дели? Не в снег же он провалился вместе с лыжами. Неужели и Мишку так же затоптали?.. Копытами…

Рядом что-то шваркнуло. Верещагин перестал дышать.

Тишина.

Может, птица?

Надо возвращаться в лагерь. Собирать всех ребят и срочно убираться отсюда.

А как же Мишка?..

Верещагин упал обратно под елку. Если Рыба попал в такую передрягу?.. Как же они его здесь бросят? Нужно выследить, куда уходят всадники…

А если они никуда не уходят, а просто сидят в сугробе? Засада у них такая, именно на этом участке. Выскакивают и уничтожают всех, кто попадается им на пути.

Антону впервые стало безумно жалко неуклюжего Мишку. Невозможно, невероятно, что он его больше не увидит. Никогда, никогда? Ни на минуточку? Верещагин так расстроился, что чуть не расплакался прямо под этой дурацкой елкой.

Холодало. Надо было возвращаться в лагерь.

Рыжий прикинул, откуда он пришел и куда попал. Выходило, что, уходя от погони, бежал он в противоположную от лагеря сторону. Теперь надо возвращаться к тропинке, миновать ее и идти, не сворачивая, прямо. Если костер не затушили, то у него есть шанс выбраться прямо к палаткам. А если затушили и легли спать…

Нет, лучше не думать об этом. Не лягут они, не дождавшись его. Олег Павлович весь лес на ноги поставит, сто костров разведет, но ученика своего встретит.

К лыжне он шел по своим следам. Натоптал он славно, будто бульдозер прошел. Всадники давно бы уже выследили его, но преследовать такую мелкую жертву они не собирались.

Вот и замечательно!

Антон дошел до елок, за которыми проходила лыжня.

Перебежать ее, пройти еще минут десять. И все закончится.

Он шагнул в сугроб.

Из соседнего сугроба с холодным треском рванулся конь. От ужаса Антон забыл, как двигаться. Конь заржал, танцуя на одном месте, и прыгнул на него. Ноги Верещагина подкосились, он упал в снег. В голове билась одна мысль: «Перейти тропинку, перейти тропинку!»

Громкое ржание над головой оглушило. Блеснули копыта вставшего на дыбы жеребца. Копыта впечатались в снег рядом с его рукой. Глубокий след тут же затянулся ровной корочкой снега. Конь всхрапнул, снова поднимая себя на задние ноги. Рыжий откатился в сторону, двинулся вперед, но прямо перед ним возник еще один всадник. Конь нервно перебирал жилистыми ногами.

– Человек!

Третий всадник мчался по тропинке, конь дергался из стороны в сторону, тряс огромной мордой, билась на скаку грива, глухо звякали медяшки на сбруе.

– Мама!

Антон приподнялся, рукой закрываясь от мчащегося на него ужаса. Конь резко остановился, обдав его снежной крошкой. Воздушной волной Верещагина опрокинуло на спину. По инерции он кувыркнулся еще раз, на руках подтянулся к сугробу.

Из-за елки показалась высокая темная фигура, полоснул по веткам плащ. Лошадь, легко выпрыгивая из глубокого снега, мчалась прямо на Антона.

– Отстаньте от меня! – взвизгнул он, пораженный тем, как запросто лошади преодолевают сугробы. – А-а!

Антон отпрыгнул в сторону. Заорала в вышине перепуганная птица.

Деревья расступились, за ними шла широкая просека. После глубокого снега на дороге Рыжий почувствовал себя легко и свободно. Он буквально пролетел хорошо утоптанную тропинку и снова углубился в лес.

– Эге-гей!

Голос раздался откуда-то справа и сзади.

– Народ! – прохрипел Антон, падая на колени.

«Где ты, где ты, где ты!» – ухало вокруг.

«Ан, ан, ан», – отзывалось сердце.

– Верещагин! – выл голос Карины в десяти шагах от него.

– Рыжий! – со всей дури орал Андрюха Васильев.

В Антона кто-то уперся, ослепил светом фонарика. Это была Настя Павлова.

– Это ты, что ли? – с удивлением спросила она, вглядываясь в перекошенную физиономию одноклассника. – Эй, народ! Здесь он!

– Ненормальный! Ты где был? – Васильев бежал к ним, смешно вскидывая ноги.

– Верещагин! Ты что творишь? – Раздвинув группку ребят, вперед вышел Олег Павлович с горящей головней в руках. – Что с тобой?

Все с ужасом уставились на одноклассника. Лицо Антона было расцарапано, из носа текла кровь, бровь рассечена. С ног до головы он был усыпан снегом. Шапка сползла на затылок и едва держалась на голове. На одной ноге вместо обуви болтался полусползший заледенелый носок. Руки, прижимавшие к груди валенок, побелели. Взгляд отсутствующе блуждал.

– Что же это делается! – ахнул Паганель, которого больше всего впечатлила необутая нога.

Он скинул с себя куртку, завернул в нее Верещагина, поднял его на руки.

– Там, там… – попытался объяснить Антон, показывая рукой в ту сторону, откуда прибежал. – Всадники! Берегитесь!

Карина взвизгнула, уронив фонарь.

Все повернули головы в сторону темного леса.

Там никого не было.

Полночи Антона грели, отпаивали горячим чаем, растирали ледяные руки и ноги. Толком рассказать у него не получилось. В полубеспамятстве он твердил о черных всадниках, запретной лыжне, девочке, советовавшей поскорее убираться отсюда, и про Мишку, провалившегося под снег, потому что не послушался этого предупреждения. Девчонки ахали, Олег Павлович сокрушенно качал головой. Ребята ждали от него объяснений, а он ничего не мог объяснить.

Куда делся Рыбкин? Может, он просто взял и сбежал домой? Без вещей, на лыжах дошел до города, без денег влез в электричку и поехал домой. С лыжами. Но без рюкзака.

Олег Павлович потер лоб, протянул руки к догорающему костру. Что-то с ребятами творилось странное. Это не первый их поход, но никаких исчезновений до этого не было. А тут сначала Рыбкин как сквозь землю провалился, потом Верещагин на несколько часов исчез. И как нарочно – под Новый год. Все вокруг будут праздновать, веселиться, а им волноваться о пропавшем ребенке.