Чтение онлайн

– Чагой-то он? Як под солнцем? – удивился Максимка.

– Не под солнцем, а под небушком. А ты ж в космос веришь, в небушко? Вот оно и помогает.

Вдохновленный, мальчик зарядил второй снаряд. Следующий телок (хотя какой, к чертям, телок, подумал Максимка, раз он его самого вдвое больше) затормозил, глядя на погибающего собрата; длинный язык любопытно обшарил дырку в черепе. Тут подскочивший Демьян хрястнул ему что есть силы по лопатке тростью. Хоть клюка и деревянная, но у парнокопытной твари что-то хрустнуло в спине, и она отскочила назад, заверещала с обидой – задние ноги безвольно обвисли.

– Отбились… – выдохнул знаток, отступая к воротам. – Мать их так, вон еще лезут!

– Дядька, у меня снарядов не хватит, шоб всех перебить!

– Погодь, сообразим шо-нить… А «спутники» твои робят, когда надо, молодец! Вон по тому пульни яшчэ!

Максимка выстрелил снова, а потом еще – с первого раза промахнулся.

Взвизгнув, рогатое лысое чудище – как будто пятиногое – пропало во тьме коровника.

– Э, брат, что же ты мажешь… – покачал головой Демьян.

Из темноты к ним приближались остальные; половина уже успела выбраться из стаек, а другим помогали освободившиеся, расшатывая, ломая деревянные оградки. Их многоголосое то ли мычание, то ли рычание смешалось в один монотонный гул, в котором можно было различить отдельные всхлипывания – это более мелких собратьев бычки затаптывали насмерть, а то и рвали на куски, по-волчьи вгрызаясь в плоть и мотая мордами. В темноте загона блестели десятки алчных глаз, и вся эта стая неотвратимо приближалась – медленно, зловеще.

– Ниче-ниче, и на вашего брата буде управа, – хекнул Демьян, размял коротко губы и затараторил быстро-быстро над не пойми откуда взявшейся горсткою соли в ладони.

– Всякой твари по паре, а что промеж – кыш, да вон, як крыса с лодки, як хвори с водки. Встань стоймя да не тронь мя. Слово моё – замок!

Произнеся это, знаток сделал несколько шагов вперед и сдул соль с ладони, и та образовала идеальный полукруг, отрезая их с Максимкой от толпы телят.

Те застыли ненадолго. Первый нерешительно занес уродливую голову над соляной дорожкой и ткнулся в нее длинным лиловым языком, слизал целую полоску начисто. А затем совершенно беспрепятственно ее переступил.

Шагнул второй бычок, с куриными лапами вместо копыт. Демьян отшатнулся, но в спину уперлась дверь коровника – отступать было некуда. Рядом пучил глаза Максимка.

– Чаго оно не сработало-то? Гэта ж соль!

– Не навьи они, видать. И не пекельные. А как будто что… промеж. Як гибрид какой.

– И что ж робить?

К испугу Максимки, знаток едва заметно пожал плечами – в глазах его плескался ужас, какого раньше ученик не видывал. Чтобы прервать это жуткое молчание, он глупо спросил:

– Стрелять, дядька?

– Стреляй уж… Толку-то?

Тут Максимка не промазал – мазать некуда, когда перед тобой больше полусотни мишеней. Убитый теленок упал, начал мгновенно разлагаться, а остальные сразу растерзали его останки. Между людьми и жуткими телятами оставалось не больше двадцати шагов. Они наступали общей массой, не спеша, держась копытом к копыту.

– Ты гэта, Максимка, звиняй мине, коль чем обидел, – упавшим голосом промолвил знаток. – Я ж не со зла, а научить табе хотел. Ты мне як сынок стал…

– А вы мне як…

– Эй, есть там кто, внутри?! – раздался совсем рядом голос, и знаток с учеником услышали, как снаружи кто-то вытаскивает из петель арматурину, запершую ворота.

– Откройте нам, откройте, они нас сожрут! – со всей силы знаток с учеником забарабанили в воротину кулаками, оглядываясь назад.

Створки ворот распахнулись, и двое обреченных вывалились наружу, на вожделенную свободу, в свет луны и фонаря перед хлевом. На них с удивлением уставился майор Жигалов, открывший ворота; а когда он поднял голову и увидел бычков, то непроизвольно вскрикнул и потянулся за пистолетом в кобуре.

– Ну здрасьте, товарищ чекист, – ошалело произнес Демьян, поднимаясь на ноги и помогая встать Максимке. Оба едва могли поверить в свое спасение.

– Климов! – взвизгнул майор. – Это что еще за чертовщина?! Какого черта, я спрашиваю?

Три дня Жигалов страдал от самого сильного похмелья в своей жизни. Он даже и не помнил, чтоб столько пил на злополучной свадьбе. Впрочем, он вообще мало чего помнил из того дня.

«Вот и построил оперативную сеть, показался перед людьми, данные собрал. Нажрался в итоге, как свинья!» – выговаривал себе самокритичный майор, выпивая рассолу. Хотя о работе он не забывал. На третьи сутки, немного оправившись, явился в клуб и отзвонился в Минск – выслушать пару ласковых от начальства. Гавриленко устроил такую выволочку, что Жигалову пришлось отбрехаться, мол, заболел я, товарищ полковник. Буркнув на прощание что-то про выговор без занесения, полковник положил трубку. Климов никак не хотел являться на очную беседу. «В лесу они! На Вогнище пошли!» – отвечал Макар Саныч. «Нету их, товарищ майор! Шатаются где-то со своим знахарем», – говорила мать Губаревича – колхозница с заплывшим глазом. Жигалов думал: ладно, потерплю до завтра, а потом уже оперативную группу вызову, будем брать секту. Хотелось, чтоб действительно секта тут была. За такое повышение дадут и премию. Еще и Кравчук в психбольнице совсем с глузду съехал – все зубы себе вырвал и спрятал непонятно где, идиот. Весь кровью истек, чуть не помер. А майор как раз намеревался в райцентр съездить, поболтать с бывшим председателем… Теперь уж не погутаришь, покуда он в больнице откисает. А потом работника скотофермы укусил бычок. Жигалов даже не удивился – на фоне происходящих в Задорье событий такое казалось вполне нормальным. Ну как укусил… Все пальцы, окромя большого, отчекрыжил. С мясом. Да еще и проглотил вдобавок. Странно-таки для травоядного, тем более теленка.

– Слухи ходют, товарищ майор, што тама на ферме тако-о-ое творится! – с широко распахнутыми глазами говорил вечером в кабинете Макар Саныч.

– Какое такое, товарищ исполняющий обязанности? – Майор привычно взял блокнот с карандашом. – Давайте по порядку.

– А вот вы сами сходите да спросите! Я-то человек маленький, а вы разом усе и узнаете. Не буду ж я вас мракобесием потчевать!

«Действительно, мракобесия у вас хватает», – мрачно подумал Жигалов. От идиота Макар Саныча, да и от всего Задорья уже чуть ли не тошнило – хотелось уехать поскорее. От деревни тянуло чавкающим болотом (почему-то в последние дни ему снилось болото), мерзкой гнилью да вонючей, черной гарью. По ночам он просыпался у себя в комнате, услышав явственный плач младенца из печки. Вскочив, распахивал затвор – пусто, конечно же. Ветер, что ли, дует так странно в трубе? Только ляжешь, а с улицы начнет выть то ли собака, то ли лисица: только не видно никого. А иногда, просыпаясь, он видел падающую из окна длинную тень, будто бы дерево ветками шевелит. Жердь такая высокая склонилась и заглядывает в окошко круглой головой. Только вот никаких деревьев у окна нет.

«Гиблая деревня, страшная», – совсем не атеистично думал Жигалов, сидя в тесной комнатушке за чисткой табельного оружия. Чудится всякое… Днем хорошо, солнце светит да гуси-куры по улице бегают, а по ночам словно другой мир – за порог выйти боязно. Нет, он-то не боялся, он же материалист, но честно пытался понять, откуда такие ощущения у него, атеиста во втором поколении. Значит, никаких долгих расследований, надо не распутывать клубок, а по-македонски узел рубить: сюда опергруппу, Климова в СИЗО мариновать, покуда не расколется; всяких председателей и училок на допросы всей гурьбой – выяснять, что за чертовщина тут творится. Может, у них капиталисты над всей деревней психотропные препараты распыляют? Для экспериментов своих бесчеловечных?

«Так и сделаем. Завтра на Климова опергруппу вызову, а сам к увечному поутру прогуляюсь. Глядишь, чего и вскроется», – рассудил Жигалов, засыпая вечером четвертого дня после приезда. И стараясь не обращать внимания на плачущего в печке младенца. Странно, конечно: на улице ветра нет, а в трубе гудит и гудит…

К девяти утра Жигалов сбегал в клуб и сделал важный звонок. Затем отправился к дому Земляниных. На лавочке у хаты его встретил уже знакомый безногий баянист Афанасий Яковлевич – старик сидел, щурился на солнышке, рядом стояла початая бутылка самогона.