Чтение онлайн

Сегодня, однако, день оказался удачным, по крайней мере неплохим – мама позволила Антонине накормить ее и съела почти весь суп из миски.

– Дай-ка я вытру тебе лицо и руки влажной салфеткой. Она теплая, должно быть приятно. Вот так. Теперь гораздо лучше. Почитать тебе немножко? Мы остановились…

– Привет, Девора. Привет, Нина.

– Папа! Мама, смотри, папа пришел. Мы тебя не ждали.

– Да-да, – кивнул доктор Мацин, подходя к жене и целуя ее в висок. Затем слегка повернул голову, заглянув в глаза Антонине: – Не могла бы ты спуститься со мной в холл? – Папа задал этот вопрос таким нарочито спокойным, тихим и взвешенным тоном, что она испугалась больше, чем если бы он закричал ей в лицо. – Оставим твою маму ненадолго, пусть отдохнет.

У Антонины от страха взмокли ладони, но ей ничего не оставалось, как последовать за отцом и ждать, когда он поделится с ней дурными вестями. В том, что вести будут дурными, она не сомневалась, поскольку ничего хорошего теперь, с появлением Республики Сало, чье правительство всеми силами пыталось угодить своим германским союзникам, ожидать не приходилось. [7]

– Прости за такую спешку. И за то, что напугал тебя. Кое-что случилось, и я… Я не знаю, с чего начать.

– Говори, папа, – попросила Антонина. – Представь, что я твоя пациентка, которой ты должен сообщить плохие новости. Должен во что бы то ни стало, иначе невозможно будет начать курс лечения. Пожалуйста, папа.

Он кивнул, еще несколько мучительных секунд поколебался и наконец прошептал ей на ухо:

– Вот-вот начнутся аресты. Это неизбежно. Не сегодня-завтра. В любое время.

С тех пор как германские войска оккупировали Италию всего несколько недель назад, Антонина не сомневалась, что рано или поздно этот день наступит. Была уверена в этом абсолютно. И тем не менее сейчас никак не могла заставить себя поверить в то, что сказал папа.

– Откуда ты знаешь? Люди неделями готовятся к худшему, всё ждут, ждут, волнуются… Но почему именно сейчас? Почему сегодня?

– К доктору Йоно приходили люди из гестапо, потому что он глава еврейской общины. Они потребовали у него имена и адреса всех евреев в Венеции.

– И он дал им список?

Доктор Йоно был другом ее папы и хорошим человеком. Невозможно было себе представить, что он на это способен.

– Нет. Нет, он сказал, что ему понадобится пара дней на то, чтобы собрать сведения, которые им нужны. То есть я думаю, он сказал именно так.

– Значит, у нас есть…

– Дай мне договорить. Он выпроводил гестаповцев и немедленно уничтожил все свои записи. Все документы до единого. А потом покончил с собой.

На Антонину обрушилась волна ужаса – накрыла, потащила за собой и выбросила обратно, как отхлынувший от берега прилив, оставив ее дрожащей, скорбящей и с четким пониманием того, что нужно делать дальше.

– Мы должны уехать немедленно! Вещи соберем быстро, а если придется что-то оставить, ничего страшного – ведь это всего лишь вещи, правда? Нет в них ничего важного…

– Антонина. – Папа взял ее за плечи и прижался лбом к ее лбу. – Послушай меня. Я не могу уехать. Ты слышишь? От меня здесь зависит слишком много людей. И я не могу покинуть твою маму.

– Но мы возьмем ее с собой…

– Нет. Она слишком больна и не перенесет поездку. Ты понимаешь это не хуже, чем я. – Теперь папа обнял ее. – Но ты… ты должна уехать.

– Ни за что! – запротестовала Антонина. – Как ты можешь мне такое предлагать?!

– Я обо всем договорился заранее. Надеялся, что этот день никогда не наступит, но… Нет, нет, Нина, не надо качать головой, просто выслушай меня, – взмолился он.

Антонина вдруг поняла, что папа плачет, и от этого ей стало еще страшнее, чем от его слов.

– Что я должна сделать? – сдалась она наконец.

Он кинул взгляд поверх ее плеча – коридор был пуст.

– Отец Бернарди прислал человека, которому он доверяет, хорошего человека, с его помощью ты сможешь надежно укрыться и дождаться, когда это все закончится.

– Ты хочешь отправить меня куда-то с незнакомцем?

– Нет, нет, он не незнакомец. Он друг нашего друга. И не куда-то, а в деревню, где живет отец Бернарди.

Антонине хотелось закричать, наорать на него, потребовать, чтобы он придумал что-то еще – что угодно, – но папа слегка отстранился, она увидела его пепельно-серое лицо, искаженное страхом, и от желания протестовать не осталось и следа.

– Я понимаю, – проговорила она, и это была правда: она действительно наконец все поняла. – У меня есть время попрощаться с мамой?

– Конечно. Только ничего ей не говори. Попрощайся, как обычно. Но сначала… – Он достал носовой платок и вытер дочери слезы, а потом она поднялась в комнату матери в последний раз.

– Мне пора, мама. Папа зайдет к тебе еще раз попозже.

Девушка наклонилась, чтобы поцеловать мать, и на мгновение задохнулась от желания схватить ее в охапку – как будто это она, Антонина, мать, а перед ней родное дитя – и унести ее прочь, далеко-далеко, преодолеть леса и горы. Ради мамы она сумеет это сделать, они возьмут с собой папу, и снова будут все вместе, и наконец-то заживут счастливо…

– Нам нужно идти, – сказал папа, и Антонина очнулась.

– Я люблю тебя, мама, – шепнула она, целуя мамины щеки, руки, тонкие шелковистые волосы у нее на макушке. – Я так тебя люблю… – Потом она отступила от мамы на шаг, и еще на один, и еще. Папа заставил ее развернуться, и она пошла по тихому коридору, по лестнице, над которой носилось гулкое эхо шагов, прямо под остывающие лучи закатного солнца.

Антонина шла домой спокойно, рука об руку с отцом, словно это был обычный вечер, а не окончательный крах знакомой жизни. Поскольку молчание было мучительным, а откровенный разговор стал бы и того хуже, девушка по дороге пыталась болтать о пустяках, и эта болтовня, наверное, казалась папе не менее странной, чем ей самой.

– Когда ты пришел, я собиралась почитать маме. Книга лежит на тумбочке у ее кровати, это I Promessi Sposi. Мы прочитали почти половину, там есть закладка – ну, знаешь, ленточка, приклеенная к переплету, – так что ты без труда найдешь, где мы остановились. По-моему, первый абзац вверху на левой странице. Ты ведь почитаешь ей, когда будешь навещать, да? [8]

– Ну разумеется, Антонина. Разумеется, я ей почитаю. Буду читать каждый день.

– И пожалуйста, не торопи ее, когда она ест. Иногда мама подолгу не открывает рот, но это не потому, что она наелась или у нее пропал аппетит. Думаю, ей просто нужно немного перевести дух, как здоровым людям, когда они отрываются от еды выпить глоток вина или передохнуть, чтобы пища улеглась. Так что не торопи ее и не убирай тарелку, иначе она вообще есть перестанет, а ты же сам знаешь, что ей больше нельзя терять вес.