Чтение онлайн

У некоторых критиков, конечно, уже готов ответ о причинах этой ситуации: во всём виноват Путин. Если бы он не сидел в председательском кресле, если бы «восьмёрку» вновь превратили в “семёрку”, она заняла бы куда более энергичную позицию по Ирану, ближневосточному кризису и т.д.

Но здесь, в Стрельне, я ничего подобного не наблюдал. Путин действительно не делал секрета из того, что на переговорах будет продвигать и отстаивать национальные интересы России (на субботней совместной пресс-конференции с президентом Бушем он произносил эти слова столько раз, что можно было бы подобрать отличную цитату для рекламы журнала, где я работаю редактором — он ведь так и называется “Национальный интерес”). Не скрывал он также, что не станет автоматически соглашаться с точкой зрения Вашингтона по любому вопросу.

Все это так, но если бы сегодня, в 2006 г. была воссоздана «семёрка», она тоже не смогла бы работать эффективнее. С момента распада СССР идея о том, что «Запад» + Япония представляют собой спаянный блок в вопросах безопасности и экономики, выглядела всё более шаткой, и петербургский саммит это наглядно продемонстрировал. Межатлантические разногласия играли здесь не меньшую роль, чем позиция России: Путин в одиночку не смог бы заблокировать весь механизм, если бы «семёрка» действительно выступала единым строем. Даже в случае его исключения из группы, участников всё равно ждали бы трудные поиски консенсуса и тщательно подобранных формулировок для документов с выражением “озабоченности”» — пишет Николас К. Гвоздев в статье “«Бриллиантовый дым» Петербургского саммита”, опубликованной 19.09.2006 в журнале “National Review” (США) .

И в завершение своей статьи Н.К.Гвоздев подводит итог:

«Так что же, формат „восьмёрки“ утратил актуальность? Это как посмотреть. Впервые „группа шести“ в 1975 г. собралась для обсуждения абсолютно конкретных практических проблем в области торговли и финансов, порождённых энергетическим кризисом 1973 — 74 гг.

С годами, однако, эти встречи превратились скорее в форум для дискуссий, не отягощённых формальностями, присущими таким структурам, как, скажем, Совет безопасности ООН. Они, несомненно, дают не только главам государств и высшему руководству, но и их сотрудникам возможность пообщаться друг с другом в неофициальной обстановке. Такие каналы, несомненно, играют важную роль, но я понимаю и недовольство, которое вызывает работа «восьмёрки» — особенно у американцев. В конце концов, ООН оказалась не в состоянии выполнять те задачи, которые отводил ей Рузвельт.

Расширение НАТО и ЕС обернулось тем, что обе организации стали весьма неповоротливыми. Именно поэтому с «семёркой/восьмёркой» всегда связывалось столько надежд: казалось, эта компактная группа, объединяющая весьма влиятельные государства, способна действовать решительно. Однако трёхдневная встреча, даже в таких блистательных декорациях, как Санкт-Петербург, не может затмить реальную проблему, связанную с отсутствием у великих держав мира единой стратегической концепции — да и согласия о наилучших способах её воплощения в жизнь (выделено жирным нами при цитировании). Если нынешний саммит был призван вдохнуть новую жизнь в формат «большой восьмёрки» и убедительно продемонстрировать её способность предпринимать реальные действия — то меня убедить не удалось».

Выделенное нами жирным в последнем цитированном абзаце и есть то главное, что порождало в прошлом недееспособность и ООН, и бывшей «большой семёрки» (G7). Возможно, что закулисные заправилы G7 в прошлом трансформировали её в «большую восьмёрку» для того, чтобы продлить прежний способ бытия стран Запада, оказывая непосредственное давление в ходе саммитов G8 на главу постсоветского российского государства, и тем самым разрешить давно нараставший кризис недееспособности ООН и бывшей G7 как регионально локализованной альтернативы ООН.

Это преобразование G7 в G8 лежит в русле концепции политической стратегии Запада, сформулированной ещё в 1948 г. в Директиве Совета национальной безопасности США 20/1 от 18.08.1948 г. и развивающих её положения последующих руководящих политических документов США:

«Наши основные цели в отношении России, в сущности, сводятся всего к двум:

а) Свести до минимума мощь Москвы;

б) Провести коренные изменения в теории и практике внешней политики, которых придерживается правительство, стоящее у власти в России.

…Мы не связаны определённым сроком для достижения своих целей в мирное время.

…Мы обоснованно не должны испытывать решительно никакого чувства вины, добиваясь уничтожения концепций, несовместимых с международным миром и стабильностью, и замены их концепциями терпимости и международного сотрудничества. Не наше дело раздумывать над внутренними последствиями, к каким может привести принятие такого рода концепций в другой стране, равным образом мы не должны думать, что несем хоть какую-нибудь ответственность за эти события… Если советские лидеры сочтут, что растущее значение более просвещенных концепций международных отношений несовместимо с сохранением их власти в России, то это их, а не наше дело. Наше дело работать и добиться того, чтобы там свершились внутренние события… Как правительство, мы не несем ответственности за внутренние условия в России…

…Нашей целью во время мира не является свержение Советского правительства. Разумеется, мы стремимся к созданию таких обстоятельств и обстановки, с которыми нынешние советские лидеры не смогут смириться и которые не придутся им по вкусу. Возможно, что оказавшись в такой обстановке, они не смогут сохранить свою власть в России. Однако следует со всей силой подчеркнуть — это их, а не наше дело…

…Речь идёт прежде всего о том, чтобы сделать и держать Советский Союз слабым в политическом, военном и психологическом отношениях по сравнению с внешними силами, находящимися вне пределов его контроля.

…Не следует надеяться достичь полного осуществления нашей воли на русской территории, как мы пытались сделать это в Германии и Японии. Мы должны понять, что конечное урегулирование должно быть политическим.

…Если взять худший случай, то есть сохранение Советской власти над всей или почти всей нынешней советской территорией, то мы должны потребовать:

а) выполнение чисто военных условий (сдача вооружений, эвакуация ключевых районов и т.д.) с тем, чтобы надолго обеспечить военную беспомощность;

б) выполнение условий с целью обеспечить значительную экономическую зависимость от внешнего мира.

…Другими словами, мы должны создавать автоматические гарантии, обеспечивающие, чтобы даже некоммунистический и номинально дружественный к нам режим:

а) не имел большой военной мощи;

б) в экономическом отношении сильно зависел от внешнего мира;

в) не имел серьёзной власти над главными национальными меньшинствами;

г) не установил ничего похожего на железный занавес.

В случае, если такой режим будет выражать враждебность к коммунистам и дружбу к нам, мы должны позаботиться, чтобы эти условия были навязаны не оскорбительным или унизительным образом (выделено нами при цитировании). Но мы обязаны не мытьем, так катаньем навязать их для защиты наших интересов» (Фрагменты Директивы СНБ США 20/1 от 18.08.1948 г. приводятся по книге Н.Н.Яковлева “ЦРУ против СССР”: М., «Политиздат», 1985 г., стр. 38 — 40 выборочно).

Приобщение постсоветской России к G7, превратившее G7 в G8, вполне соответствует выделенному нами жирным утверждению, которым начинается последний цитированный абзац. Однако хотя формально требования Директивы СНБ США 20/1 от 18.08.1948 г. преобразованием G7 в G8 были удовлетворены, но проблема Запада в том, что сама Директива СНБ США 20/1 была разработана в русле концепции глобальной политики, которая явно утрачивала работоспособность, начиная с 1917 г. [10] Поэтому преобразование G7 в G8 повлекло совсем другие последствия: в частности, саммит G8 в Стрельне более ярко высветил ранее не использовавшиеся возможности развития человечества. Но пока это проявилось лишь в тенденциях и сопутствующих саммиту обстоятельствах и потому не могло быть выражено в его документах.