Чтение онлайн

…Трудный тысяча девятьсот сорок первый год. В экипаж прибыл новичок. Рано утром у входа в столовую он представился командиру. Капитан Данилов, высокий, широкоплечий, сверху вниз посмотрел на сержанта в куцей шинельке. Хотелось в экипаже иметь таких же, как он сам, рослых парней, а тут…

Сержанту Морозу было не более девятнадцати-двадцати лет. Роста среднего, лицо обыкновенное, с серыми мечтательными глазами («Совсем не для солдата», — отметил про себя Данилов).

— Хорошо, — кивнул офицер. — Идите к инженеру. Он скажет, что вам делать.

Свое мнение о новом сослуживце Данилов сообщил вечером за ужином штурману Майбороде. Оказалось, что тот уже разговаривал с молодым сержантом.

— Мороз в авиацию добровольно пришел. Заканчивал музыкальное училище по классу скрипки, а в войну решил стать бортмехаником — это ведь не так просто!

— Вот, вот! Думал, наверное, что тут музыка, а на самом деле грязь, кровь. Для музыканта место неподходящее.

Штурман спорить не стал.

— Давай подождем, посмотрим. Ребята у нас дружные. Если у человека недостатки, их заметят немедленно.

Данилову пришлось согласиться. Механиков в полку не хватало.

Один день боевой работы сменялся другим. Летать приходилось много. В первые дни Данилову некогда было следить за работой Мороза.

— Как у новичка идут дела? — как-то спросил Данилов у техника Мухитдинова.

— Нормально, товарищ командир. Старается.

— А помнишь, каким был прежний механик?

— Конечно, помню. Такими не сразу становятся. Опыт нужен.

— То-то, — бросил Данилов довольным голосом и пошел вдоль стоянки.

Что ему понравилось в ответе Мухитдинова, он и сам бы не смог сказать.

Однажды командир полка поставил новую задачу:

— Сегодня цель — крепостные сооружения.

Он назвал крупный порт на побережье моря и подробно объяснил порядок выполнения боевого задания. Летчики, штурманы тщательно изучали цель по фотоснимкам, картам крупного масштаба, схемам. Они снова и снова знакомились с каждой деталью крепости. Ведь ночью, под огнем зенитных батарей некогда будет разыскивать трудноразличимые ориентиры. Техники, механики, в их числе и Мороз, готовили бомбардировщик к полету.

Пришло время, и тяжелая машина вырулила на старт. Официантки, угощавшие экипаж горячим кофе, остались на стоянке. Им, этим милым, скромным девушкам, было немножко страшно. Они знали: кто-то из них, этих летчиков, не вернется на базу.

…Фронт пройден. С высоты он угадывался по нескольким мелким пожарам, вспышкам пулеметных трасс, осветительных ракет. А дальше за фронтом — ни одного огонька. Проплывет далеко внизу под самолетом еле различимая серая дорога, извивающаяся, словно змея, надвинется черное, бесформенное пятно — лес, и снова темнота, ничего не видно. Выше, над самолетом, — облака. К ним ведет летчик машину.

В кабинах привычно светятся циферблаты приборов. Ровно гудят двигатели. От их работы корпус бомбардировщика еле заметно вибрирует. На компасах один и тот же курс — запад.

— Под нами граница! — коротко сообщает командиру штурман.

И снова молчание. Только рев моторов. Только кажущееся бесконечным ожидание…

Тяжелый бомбардировщик вышел за облака. Лишь штурман знает, над какими пунктами пролетает машина. С помощью приборов, по звездам, наблюдая землю в разрывы облаков, он направляет самолет к месту бомбового удара.

— До цели десять! — предупреждает Майборода.

Это значит — осталось десять километров до окраины крепости. Значит, сейчас откроют огонь вражеские зенитки. Как нарочно, облака редеют.

— Разворот!.. На боевом!..

Нервы напряжены до предела. Сейчас… Так и есть! В неуловимый миг вспыхнули вражеские прожекторы, иссиня-белые их лучи образовали огромный конус, в вершине которого оказался бомбардировщик. Одновременно грохнули первые разрывы снарядов. А потом началось! Вокруг заплясали, завертелись разноцветные шарики — трассирующие снаряды малокалиберных зениток. Красные, синие, зеленые, словно бусинки, нанизанные на невидимую ниточку, они устремлялись от зенитных точек к самолету. «Ниточки» переплетались вверху, скручивались в «воронки», расходились «веером». Казалось, самолет в этом хаосе трасс, опутавших его со всех сторон, недвижим, застыл на месте.

Но бомбардировщик неуклонно шел к цели. Губы штурмана шевелились: он чертыхался по адресу прожекторов, боялся упустить цель.

— Вправо три!.. — передал он команду летчику.

Данилов привычно нажал на педали руля поворотов.

Снаряды тяжелых зениток взрывались с глухим уханьем. Сначала возникал клуб дыма с темными, рваными краями. Казалось, он начинает рассеиваться, и в это время обшивка самолета принимала удар воздушной волны. Иногда от близкого разрыва бомбардировщик вздрагивал. Данилов морщился, словно от зубной боли, штурман чертыхался громче, — изменить курс нельзя: самолет находится на боевом пути.

— Сбросил! — громко доложил Майборода.

Чуткие руки летчика уловили знакомые толчки штурвала. Это фугасные бомбы отрываются от самолета и устремляются вниз.

Данилов резко ввел машину в разворот. Теперь можно выполнять противозенитный маневр. Главное сделано: бомбы ушли к цели.

Когда бомбардировщик вырвался из моря зенитного огня, Данилов прокричал технику:

— Как экипаж?

— Все в порядке, командир! Матчасть…

Мухитдинов оборвал фразу на полуслове и резко повернулся назад. Данилов тоже невольно оглянулся.

— В правой плоскости пожар!.. — на ходу закричал Мухитдинов и тут же исчез в проходе.

Данилов заметил густеющий на глазах шлейф черного дыма, который стлался за крайним правым мотором. Ни одним жестом не выдал волнения. Помедлил несколько секунд и ровным голосом передал по переговорному устройству:

— Экипажу быть готовым к прыжку! Ждать команды!..

В длительных ночных полетах Александр Мороз бывал уже не раз. Но острое ощущение опасности не притуплялось. Бортмеханик смотрел на разрывы снарядов и чувствовал, как нечто очень похожее на страх щемящей болью отзывается в груди. А может, это был не страх? Может, сознание того, что под обстрелом нечем ответить врагу, так как бомбы предназначены только для одной, заранее определенной цели, а из бортового оружия стрелять по зенитным батареям с большой высоты бессмысленно; может быть, именно это вызывало такое напряжение, что оно ощущалось, как физическая боль? Как бы то ни было, Морозу было стыдно перед самим собой за эту слабость. В такие минуты возвращалось сожаление о том, что он не стал летчиком, несмотря на все попытки. Вот если бы он держал в руках штурвал! Тогда, казалось ему, он бы чувствовал себя хозяином положения.

Мороз следил за работой моторной группы вместе с техником. Но делал он это скорее механически, больше прислушиваясь к шуму зенитного огня. Наконец бомбардировщик развернулся от цели. Вот уже лучи прожекторов стали косыми — прожектористы упорно не отпускали самолет. Потом погас один, второй прожектор. Несколько длинных трасс крупнокалиберного пулемета, и огонь с земли прекратился.

Погас последний луч. Несколько мгновений глаза привыкали к наступившей темноте. И вот тут-то механик увидел неладное: за элероном плоскости мелькнула какая-то расплывчатая длинная полоска. Она исчезла, появилась снова и стала быстро увеличиваться.