Самострел
Шрифт:
Фоменко, блестя глазами, орал и старался держать руки по швам, но они сами собой у него то и дело соединялись. Хруст выламываемых пальцев звуком кастаньет наполнял прокуренное помещение, где собрались сейчас все начальники.
То ли перекошенное лицо Фоменки, то ли истошный крик, а быть может, слезы, дрожащие в хрипящем голосе. Или причиной всему послужил неподдельный ужас от случившегося, ясно видимый на его лице. А может, все это слилось воедино, но дало свой результат — присутствующие онемели и затихли. Черный липкий ужас стал вползать в души сильных и крепких мужчин. Точно так, как проник он чуть раньше в Фоменко, полностью растоптав его волю.
Гнетущая тишина поплыла и закачалась по караулке вместе с густыми клубами сигаретного дыма. Потом начальники вроде бы встрепенулись. Закурили еще, делая вид, что не страшно, и дружно послали Фоменко куда подальше, не объявив даже выговора.
Чуть позже запыхавшийся доктор рассказал, что старший лейтенант пьян не был и наркотики, судя по всему, тоже не употребил. И вообще (доктор совсем не по-уставному разводил руками), Витька был человеком, безусловно, эмоциональным, но не до подобной же степени? Он, доктор, первым делал когда-то ротному перевязку после ранения. Тогда Юдин вел себя идеально: боль терпел и даже шутил. По всему выходит, что Витек сознательно нарывался на пулю.
Здесь все вздрогнули, потому что доктор сказал то, о чем напряженно думали все присутствующие, тянущие одну сигарету за другой и швыряющие окурки прямо на земляной пол. О чем думали, да не решались произнести вслух.
Словно сам на смерть шел, растерянно повторил доктор. И в души отцов бригады вновь вполз страх, с которым они, наверное, и уснули. Кто смог заснуть, потому что шакалы в округе словно взбеленились, вытягивая раз за разом самые протяжные и тоскливые ноты.
Провожали гроб всей бригадой. Хотя смерть такая в Афгане считалась позорной и подобных «жмуриков» сплавляли втихую среди всевозможного списанного армейского барахла, Юдину устроили достойные проводы: выставили гроб на час в клубе; комбриг сказал добрые слова; а женщины, отринув прошлое, плакали не вымученными, а настоящими слезами — по-бабьи всхлипывали и подвывали, распухая лицами.
Все тянулись с утешением к Ольге, но, наткнувшись на спокойную, холодную, почти потаенную, но вроде и незаметную улыбку, — отшатывались.
За все это время после трагедии никто не видел слез Богини. Мало того — она и черное не надевала. Внешне с Ольгой не произошло никаких изменений: ровно в десять открывала магазинчик с намалеванным на стекле полудурочно улыбающимся солдатом, а точно в семь запирала. Постоянные и робкие слова соболезнования неуклюжих в проявлении сочувствия мужчин Богиня выслушивала молча, всем видом показывая, что разговора не будет.
И только Фоменку, пришедшему рассказать о последних минутах жизни Витька, который очень долго до этого самого момента добирался, вновь спотыкаясь на Егоркине, наказанном личной властью, и еще на чем-то, она резко прервала: «Зачем? Ведь нет его! И не будет! Зачем мертвого тревожишь? Не трогай!» — почти прошептала женщина, и в ее прозрачно-голубых глазах, как показалось Фоменке, проскользнуло какое-то непонятное торжество.
Лейтенант похолодел от ужаса, волосы его пришли в движение, и он, заикаясь, начал пятиться к двери. А Богиня, наступая, едва приоткрывала губы (а может, и не приоткрывала их вовсе, и Фоменко все это слышал как-то изнутри), говорила: «Не трогай! Он мертвый! Он теперь только мой! Навсегда! Понял? Навсегда! Он мертвый — он мой!»
Парень не робкого десятка, что не раз было доказано в деле, Фоменко сам не осознавал, как вырвался из той комнаты. И потом, вспоминая этот эпизод (а приходил он на память обычно ночью, на дежурстве, в самые глухие и тягучие часы тьмы), казалось лейтенанту, что Богиня стоит рядом, за спиной, и тянет свои красивые руки с длинными пальцами, на кончиках которых застыли блестящие капельки крови, нашептывая: «Иди! Иди ко мне! Иди, и ты успокоишься навсегда!»
Фоменко оборачивался, но никого не видел, украдкой крестился и хватался за сигареты, чувствуя, как затравленно бьется сердце.
Боясь, что его засмеют, лейтенант даже при самых больших, отчаянно-запойных гулянках не открывался друзьям.
Еще больше он опасался возмездия Богини. Инстинктивно лейтенант ощущал, что та наблюдает за ним, следит и в случае раскрытия непонятной Фоменке тайны беспощадно ему отомстит. Как — он не знал. Но был твердо уверен, что ожидает его в таком случае какая-то изощренная и страшная смерть.
Даже простой встречи с Богиней страшился лейтенант. Если взводному надо было что-то купить, то посылал он в магазинчик солдата.
Но случайных встреч на небольшой территории, ограниченной колючей проволокой и минными полями, было не избежать. Фоменко вздрагивал, втягивал голову в огромные плечи и, скосив глаза в сторону, ускорял шаг. Он не видел, как Богиня слегка улыбалась…
Странное поведение Богини заметил и комбриг, заговоривший с Ольгой о дальнейшей судьбе.
— Понимаю, — вздохнул тогда полковник, — все вам напоминает о нем. Держитесь! К сожалению, не вы первая. У нас было подобное. Девушка сама попросила о переводе в другой гарнизон. Вы как на это смотрите?..
— Не думала…
— Значит, держитесь? Молодцом! Но все-таки… все-таки… мы можем посодействовать переводу в Кабул. Согласны? — спросил лишь для проформы полковник, прекрасно понимая, что из этой дыры вырваться мечтает каждый.
Богиня отрицательно покачала головой.
— Как? Вы… не поедете?
— Зачем? — удивилась Ольга.
— Ну… — смешался комбриг, — переживания… все… вам напоминает о Викторе…
— Мне это не мешает быть здесь, — жестче, чем надо было бы, сказала Богиня, вставая. — Я могу остаться?
— Да, да, конечно! — окончательно растерялся полковник.
Пухлые губки тронула улыбочка… И тут же исчезла. Богиня, хлопнув дверью, ушла…
Полковник заходил по кабинету, разговаривая неожиданно вслух.
«Показалось. Твою мать, конечно, померещилось. Она что — мертвая, что ли? Просто на нервной почве такая. Не успела приехать, влюбиться, а тут на тебе… Вот и переносит по-своему. Каждый такое переносит по-своему».
В бригаде думали так же, глядя на невозмутимо-спокойную Богиню. Только женщины возненавидели ее пуще прежнего, утверждая, будто после гибели Витька Ольга даже похорошела.
Многие мужики втайне соглашались с этим, но, наверное, оттого, что стали посматривать на Богиню скорее не как на вдову, а как на женщину, вновь ставшую свободной.
При всем уважении к Юдину, его сослуживцы в самом глубоком своем подсознании улавливали подленькую радость от его исчезновения. Почти моментально офицерам становилось стыдно, и они торопились успокоиться тем, что жизнь никогда не останавливается и в ней самый главный удел — любить.
Думает ли так же Богиня? Вновь краснели от своих тайных мыслей мужики.