Чтение онлайн

Но ещё более примечательно в этом письме к Шуберт совершенно неожиданное замечание-предположение Достоевского по адресу другого молодого, тогда ещё только начинающего литератора: "Удивительно странные бывают иногда впечатления! Мне всё кажется, что Крестовский должен скоро умереть, а почему это впечатление? И сам решить не могу..."(282, 10) В. В. Крестовский, которому было в ту пору 20 лет, будет ещё активно сотрудничать в будущем журнале братьев Достоевских "Время", напишет-создаст "Петербургские трущобы", "Панургово стадо", "Тьму египетскую" и другие свои популярные романы, прославится и переживёт Фёдора Михайловича почти на пятнадцать лет...

Слава Богу, в отношении Крестовского Достоевский ошибся. К счастью, в тот период он также ошибался, когда и себе предрекал-предсказывал близкую смерть. А делал он это часто и даже с каким-то, право, мазохистским сладострастием. Ну, ладно, пасынка надо-следует воспитывать-отрезвлять от юношеской ветрености, заставлять думать о своём будущем, приучать к самостоятельности, поэтому фраза-предупреждение в письме к нему: "Меня же во всяком случае ненадолго хватит", - выглядит вполне уместно, звучит логично. А вот в письме к брату Михаилу из Москвы (9 апреля 1864 г.), куда увёз Достоевский больную жену, он, обещая выдать-написать для журнала повесть и статью к сроку, добавляет: "За это ручаюсь головой, если только не умру". Ничего себе - заверил-успокоил брата-редактора! И, чувствуется, здесь уже юмором, даже и сверхчёрным, не пахнет - это был тяжелейший период в жизни-судьбе Достоевского (у Марии Дмитриевны практически уже началась агония), так что думами о смерти голова его была переполнена. Но и жесточайшая ирония судьбы-рока проявилась в том, что не тот, кто писал-предрекал себе скорую внезапную кончину, а тот, кому это было написано-адресовано, то есть - Михаил Михайлович, ровно через три месяца будет лежать в гробу...

А между тем, Фёдор Михайлович продолжал искушать свою судьбу и с каким-то даже кокетством писал-откровенничал, к примеру, в письме к Н. П. Сусловой в апреле 1865-го: "У Вас теперь юность, молодость, начало жизни экое счастье! (...) А я - я кончаю жизнь, я это чувствую..." (282, 67, 82, 123)

Впрочем, насчёт кокетства - это только нам, посторонним людям и нескромным читателям чужих писем, мнится-кажется. На самом же деле, если поставить себя на место Достоевского, в положение, в каком он очутился в то время, то не то что о конце жизни думать-писать - впору и вовсе кончить жизнь самоубийством: смерть жены, следом брата, крах журналов, финал-агония страсти-любви...

Да, недаром письмо о предчувствии конца своей жизни писалось именно Надежде Прокофьевне - младшей сестре Аполлинарии Сусловой, встреча с которой стала для Фёдора Михайловича и счастьем, и погибелью.

Это была, что называется, роковая любовь.

4

Она, эта любовь, лишь на краткий миг вернула Достоевского к счастливой полнокровной жизни.

Не будем подробно останавливаться на всех перипетиях его сложных взаимоотношений с Сусловой - об этом написано уже сверхдостаточно140. В контексте темы данного исследования интересно лишь отметить-проследить, до какого отчаяния доходил порой Достоевский в "годы близости" с этой инфернальной женщиной. При своей внешней ангельской красоте Аполлинария обладала таким далеко не ангельским характером, что могла довести до самоубийства человека и с более уравновешенным характером, чем у Достоевского. Да и сама она была наклонна к суициду и даже пыталась с собой покончить. Исследователи творчества Достоевского не без основания полагают, что, вспоминая именно Аполлинарию Суслову, писатель создавал образы таких своих героинь, мягко говоря - со своеобразными характерами, как Настасья Филипповна ("Идиот"), Лиза ("Бесы"), Катерина Ивановна ("Братья Карамазовы"), ну и, конечно, в первую и главную очередь - Полина в "Игроке".

Роман их начался вполне логично. Молодая студентка-писательница (ей чуть больше 20-ти) знакомится с Достоевским во время одного из литературных вечеров в самом начале 1861 года, предлагает в журнал "Время" свою повесть "Покуда", которая вскоре благополучно и появляется-печатается на его страницах. Естественно, знакомство юной красивой и эмансипированной авторши с фактическим редактором журнала перерастает в более серьёзное и взаимное чувство. Ни разница в возрасте почти в двадцать лет, ни наличие хотя уже и не страстно любимой и к тому же серьёзно больной, но всё же законной жены-супруги, ни хроническое безденежье-нищета (обстоятельство, отнюдь не красящее мужчину-ухажёра), - ничто не остановило, не удержало Фёдора Михайловича от сладостного, но опрометчивого сближения с Аполлинарией Прокофьевной. В свою очередь, ни разница в возрасте, ни семейно-брачная несвобода избранника, ни его безденежье, ни даже собственная девическая невинность (в те времена ещё чрезвычайно немаловажный фактор!) также не остановили молодую девушку от притягательного, но опрометчивого шага. Они сошлись - коса и камень...

Начальный, петербургский, период их отношений хотя и был окрашен, как это всегда и бывает, ярким пламенем вдруг вспыхнувшей страсти, но несколько омрачался тем, что приходилось таиться-скрываться, осторожничать, сдерживать проявления своих чувств. По-настоящему любовь их должна была разгореться в совместном путешествии по заграницам - подальше от дома, от Марии Дмитриевны, от журнальных обременительных забот, от досаждающих кредиторов, которые, конечно же, не способствовали поддержанию приподнятого настроения, столь необходимого в страстной безрассудной любви.

Достоевский возлагал очень большие надежды на эту любовь. Она возродила его мечты на подлинные, настоящие и животворные отношения с женщиной, которые только и смогут сделать жизнь мужчины по-настоящему полноценной и счастливой. В наши планы не входит разбор нравственных аспектов данного вопроса (уж применим-используем сухой научный оборот!), нам важно проследить-выяснить, как был наказан Судьбою за свою безумную страсть писатель-реалист, потерявший голову и забывший напрочь о жёстком и жестоком реализме действительной жизни. Небеса, конечно же, никак не могли одобрить-благословить эту связь, эту преступную с точки зрения морали и строгих моралистов любовь-страсть.

Итак, Аполлинария первой, не дождавшись Достоевского (катастрофа с закрытием "Времени" задержала его), выезжает за границу и ждёт-дожидается Фёдора Михайловича в Париже. Заметим, к слову, что крушение журнала уже можно рассматривать как наказание свыше за безрассудную и преступную связь. Но истомившийся до предела любовник, вырвавшийся наконец из России, и не подозревает, что произошло-свершилось уже и катастрофическое крушение его любви и что в Париже ему предстоит упасть в бездну отчаяния. Для реализма исследования следует упомянуть, что не только предмет любви влёк Достоевского за границу. Конечно, любимая, желанная и также сгорающая (как ему ещё грезилось) от взаимной страсти женщина, это, разумеется, во-первых. Во-вторых, он снова, увидит-посмотрит Европу, свои любимые уже места и шедевры мировой живописи. Ну а, в-третьих, наконец-то суждено ему и в полной мере вкусить пьянящую, колдовскую, сладкую отраву рулеточной игры, сорвать в единый миг громадный куш и выскочить в конце концов из нищеты-бедности раз и навсегда, о чём он тоже давно уже в мечтах грезил...

"Во-вторых" удалось-получилось вполне: писатель вновь, как и за год до того, успел за короткий срок побывать в Германии, Франции, Швейцарии, Италии. Что касается "в-третьих", то и это поначалу удалось-свершилось словно бы по волшебству: в первую же игру в Висбадене Достоевский выигрывает громадную для него сумму - 10 000 франков. Это примерно около 2500 рублей, и если учесть, что Фёдор Михайлович выехал из Петербурга с теми жалкими остатками от 1500 рублей, выданных ему в долг Литфондом, что сохранились после расчёта с кредиторами и оставления некоторых сумм на расходы жене, пасынку и вдове брата, то можно представить, каким Крезом почувствовал-ощутил он себя и в какой эйфории пребывал-находился после баснословного выигрыша. Даже письмо его к сестре жены, В. Д. Констант, отправленное 20 августа /1 сентября/ 1863 года из Парижа, когда после Висбадена прошло уже несколько дней (и к тому же любовь его уже терпит катастрофу!), - и то письмо это переполнено эмоциями, возбуждением, головокружением и восторгом от такой сказочной удачи на рулетке.

Увы, эта страсть к игре действительно превысит у Достоевского накал всех других и всяческих страстей, но речь об этом у нас впереди. Пока же отметим, что в прерывисто-судорожном по тону письме к Варваре Дмитриевне уже содержатся как бы черновые фрагменты с подробностями рулеточной игры к будущему роману "Игрок" и содержится-прорывается признание Достоевского, образно говоря, о первом зловещем звоночке-предупреждении грядущих рулеточных катастроф. Фёдор Михайлович, как бы сам стараясь не придавать этому значения, забалтывая этот факт, сообщая о нём торопливо и как-то вскользь, всё же информирует свояченицу: из десяти с лишком тысяч франков он всё же половину спустил-проиграл - ну, совершенно случайно! И вообще, в рулетку никто не умеет играть. Ну, разве, два-три человека. А остальные всё проигрывают дотла. "Будь семи пядей во лбу, с самым железным характером и всё-таки прорвётесь. Философ Страхов и тот бы прорвался..." А секрет игры, оказывается, "ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться. Вот и всё, и проиграть при этом просто невозможно, а выиграете наверно..." (282, 40)

Конечно, Фёдор Михайлович совсем даже не хладнокровный "философ Страхов", но даже ему удалось каким-то чудом прервать падение в пропасть полного проигрыша, остановиться, удержаться, выкарабкаться, скрутить себя и уехать из Висбадена с половиной выигрыша прочь и подальше. И это была его первая и последняя победа над самим собой, над своей болезненной наркотической страстью к рулетке. Пока же он, отослав часть денег страждущим родственникам в Петербург, устремляется, наконец, в Париж, где его уже дожидается ужасный провал-катаклизм с его мечтательным пунктом "во-первых".