Чтение онлайн

Старик отодвинул занавеси и сел. Самвел заговорил еле слышным шепотом:

— Я пойду на обед к Меружану, хотя его яства для меня горше яда. И постараюсь извлечь пользу из этой встречи. За обедом подведу разговор к тому, чтобы на завтра назначили большую охоту в прибрежных зарослях Аракса. Будь готов сопровождать меня и подготовь заранее всех наших людей. Понял?

— Все понял! — многозначительно отозвался старик и благоговейно поднял глаза к небесам, словно испрашивая их благословения.

Самвел продолжал:

— Каждый из моих людей должен хорошо знать, что ему надлежит делать: малейшая ошибка может погубить все дело. Они должны следить за условными знаками и действовать в соответствии с ними. Если обстоятельства изменятся, ты должен тут же подсказать им, что делать.

— Арбак уже обо всем распорядился, не беспокойся, — ответил старик и подал знак прекратить разговор: к шатру приближался князь-отец.

— Пойдем, дорогой Самвел, — сказал он, войдя внутрь. — Меружан уже, наверно, дожидается нас: все остальные гости в сборе.

И сказали персидские военачальники Звите, протоиерею города Арташата: «Выйди из рядов пленных и ступай, куда хочешь. И не согласился иерей Звита, но ответил: «Куда поведете паству, туда же ведите и пастыря, ибо не пристало пастырю покидать в беде пасомых, но долг его — положить жизнь свою за агнцев своих». И сказав это, вошел в толпу пленных и пошел в плен в Персию со своим народом.

Фавстос Бюзанд

Был полдень. В обширном голубом шатре Меружана собрались гости. На самом почетном месте восседал Айр-Мардпет, занимая огромной фигурой и нелепым одеянием место, которого хватило бы на несколько человек. По правую и левую руку от него сидели два персидских жреца-мага — в белых одеяниях и семигранных островерхих шапках, похожих на сахарные головы; на высоких гранях этих уборов были вышиты разноцветными шелками таинственные письмена. Рядом с одним из магов сидел Ваган Мамиконян, рядом с другим — Меружан, рядом с Меружаном — Самвел и юный Артавазд. Далее соответственно знатности рода и личным заслугам расположились персидские военачальники, в том числе и видный полководец Карен. Среди гостей не было только Арбака. Он наотрез отказался разделить трапезу с Меружаном и на обед не пришел. Меружан не обиделся: ему тоже был известен норов упрямого старика.

Меружан поражал своим сходством с Самвелом. И лицом и статью дядя походил на племянника как две капли воды, разве что возраст и прожитые годы придали его облику больше зрелости и мужественности. Это был человек на редкость привлекательной наружности, к тому же веселый и красноречивый, нисколько не похожий в этом смысле на замкнутого и меланхоличного Самвела. Меружан долго пробыл при тизбонском дворе, вращался в кругу самой родовитой персидской знати и перенял все тонкости персидского жизненного уклада. В любом обществе он привлекал к себе всеобщее внимание и всеобщие симпатии. При этом князь Арцруни усвоил не только персидскую изысканную вежливость, но и персидскую хитрость, скрывая ее под личиною своей красивой, обманчиво-обаятельной внешности.

Но это красивое лицо, на котором после последних военных успехов так естественно было бы видеть сияние безграничной радости, напротив, носило отпечаток глубокой затаенной печали, хотя Меружан всеми силами старался скрыть ее. С того дня, как в крепости Артагерс его так презрительно отвергла царевна Ормиздухт, сердце Меружана было разбито; вдребезги разлетелись самые заветные его упования, в которых он видел всю свою славу и все свое счастье. Чего только не совершил он, на что только не пошел ради любимой девушки! Он преступил законы чести и совести, он не убоялся позорного клейма изменника — и все ради того, чтобы удостоиться ее любви и ее руки. Но она безжалостно растоптала все это и прошла мимо... Он мечтал стать зятем царя царей, а стал всеобщим посмешищем. Ормиздухт одним ударом повергла в прах и его надежды и всю его будущность. Меружан объяснял это тем, что армянская царица околдовала наивную девушку и подчинила своему влиянию. Быть может, Ормиздухт не обошлась бы с ним столь жестоко, не пробудь она так долго в руках у хитрой Парандзем — думал Меружан, и никакая месть не казалась ему горше и беспощаднее, нежели та, которую обрушила на его голову армянская царица, когда устами любимой девушки так унизила и его любовь и его тщеславие, в жертву которым было принесено столько заветных святынь его несчастной родины.

Он все еще не падал духом и не терял надежды, что Шапух исполнит свои обещания. Но в этом ли счастье — стать насильно мужем женщины, которая чувствует к тебе отвращение, и стать насильно царем страны, которая тебя проклинает... Все последние дни эти мысли, словно червь, точили, грызли его сердце.

Внезапный приезд Самвела искренне обрадовал Меружана. Он смотрел и не мог насмотреться на своего столь богато одаренного природой племянника и уже связывал с ним такие же радужные надежды, что и отец Самвела. Он уже предвкушал, какое блестящее положение займет Самвел при дворе Шапуха, и заранее гордился его успехами. И этот желанный день был, по его мнению, не за горами: Меружан собирался взять племянника с собой в Тизбон, и хотя еще не спрашивал на этот счет мнения самого Самвела, был уверен, что тот с радостью примет предложение.

Гости беседовали между собой. Больше всех говорил Айр-Мардпет. Его внушительный, непререкаемый тон и бесстрастные, веские доводы приковали к себе общее внимание. Он говорил о делах крайней важности: о том, что, когда они вернутся в Тизбон, следует любыми средствами убедить царя Шапуха заключить мирный договор с новым византийским императором Феодосием и наладить с ним отношения. Мир между Персией и Византией Айр-Мардпет считал чрезвычайно благоприятным для положения дел в Армении: ведь если Шапух будет в дружественных отношениях с Феодосием, император уже не станет, вразрез с интересами Персии, посылать свои войска на помощь армянам. И тогда верные Аршакидам на-харары, лишившись помощи императора, окажутся не в силах привезти из Византии наследника престола и посадить на пустующий трон отца. Меружан целиком и полностью разделял политические соображения Айра-Мардпета: он считал, что разрыв отношений между Византией и армянскими нахара-рами совершенно развяжет ему руки и тогда куда легче будет достигнуть цели. Самвел слушал очень внимательно.

Говорили и жрецы. Их разговор касался предметов более практических: обсуждалось, когда для войска всего удобнее сняться с места и двинуться в Персию. По расчетам магов надо было переждать три дня, ибо расположение светил не благоприятствует путешествиям. Меружан верил не только в астрологию, но даже и в чародейства, более того, считал себя достаточно сведущим в этих занятиях. Он был совершенно согласен с жрецами и настаивал на том, чтобы обязательно переждать неблагоприятные дни. Насколько верны были эти астрологические предсказания — дело другое, однако Самвелу были бы как нельзя кстати эти три дня. Вот почему его хмурое лицо мало-помалу просветлело.

Вдруг у входа в шатер послышался шум, который привлек внимание гостей.

— Ради всего святого, пустите меня к Меружану! — горестно молил какой-то человек, но слуги оттаскивали его от входа.

Услышав шум, Меружан велел впустить просителя, и перед ними предстал почтенный старец в черном одеянии священнослужителя. Он смиренно поклонился, оперся на свой посох и остановился у самого входа. Аицо старца выражало безутешную скорбь, глаза горели гневом, но в них читалась и безнадежность; весь вид его без слов говорил, что он лишился всего самого любимого и дорогого. Длинная волнистая борода, раздвоенная, как принято у евреев, спускалась до самого пояса; по ней было видно, что вошедший священнослужитель — не армянин. Преждевременная седина покрыла серебром его голову, в то время как в бороде она только пробивалась. Весь облик старца дышал особой величавостью и производил сильное впечатление.

— От самого Арташата я шел сюда сквозь унижения, чтобы увидеть тебя, Меружан, — заговорил он со смирением, сквозь которое прорывался гнев. — Я шел сюда, чтобы, уповая на твое великодушие, обратить к тебе свои мольбы. Уже неделю я в твоем войске, но до сих пор мне чинили препятствия, и я не мог обратить свой голос к твоему милостивому слуху. Приклони же свой слух к мольбам престарелого страдальца, о доблестный Меружан.

— Кто ты? — спросил Меружан, внимательно вглядываясь в старика, стоявшего перед ним, как воплощение протеста.

— Я — Звита, духовный глава евреев Арташата; свой сан я принял от Нерсеса Великого. Моя паства, как и остальные евреи Армении, — потомки пленных, переселенных из Иудеи. Гостеприимная Армения так радушно, так человечно приютила нас, что мы забыли свою обетованную родину, святую и заветную для каждого иудея, забыли свою богоданную религию, в которой высший залог и жизни и спасения для каждого иудея, забыли и свой язык, на котором Моисей записал священные заповеди Иеговы. При царе Трдате стараниями Григория Просветителя мы приняли христианство и тем самым совершенно слились с армянами. С тех пор мы живем в стране Армянской как подлинно коренные ее жители, пользуемся равными правами с армянами, любим эту страну и отнюдь не ощущаем себя здесь чужими. Мы радуемся радостями Армении и печалимся ее печалями...