Чтение онлайн

Однако наделение землей только трудоспособных мужчин — это не единственный принцип регулирования земельных отношений в рамках общины. Применялась также разверстка по ревизским душам, по душам мужского пола независимо от их возраста, по едокам обоего пола и т.д.

Разнообразие в подходах к наделению общинников землей объясняется историческими, географическими, почвенно-климатическими, культурными, национальными, религиозными и иными особенностями российских территорий.

Крестьянские семьи увеличивались или сокращались, неравномерность в обеспечении землей устранялась периодически проводимыми переделами. Поскольку земли, принадлежавшие одной общине, были разного качества, то они делились на участки, которые, в свою очередь, распределялись по дворам. Отсюда — чересполосица, разраставшаяся по мере увеличения численности населения. А. Риттих, один из руководителей комитета по землеустройству, писал: «Огромное количество общин имеет душевые полосы менее одного аршина шириной; нередко они измеряются ступнями и лаптями. Общее число таких полос у каждого домохозяина выражается несколькими десятками, а иногда переходит за сотню». Казалось бы, это уже за рамками здравого смысла. Надел в 5–7 десятин, приходящийся на один крестьянский двор в какой-нибудь Ярославской или Тульской губернии, раздроблен на десятки полосок, разбросанных друг от друга на километры. Как их обрабатывать, если ширина полосы меньше бороны? У крестьянина не было интереса улучшать землю, удобрять ее, коль скоро через несколько лет она доставалась другому. А если он и решался внести навоз, то старался положить подальше от края полосы, чтобы не удобрялось поле соседа. И в основе своей российская пашня выглядела так — полоски с хорошими хлебами в центре и плохими по краям, разделенные между собой бурьяном. Крестьянин на собственном наделе не мог вести хозяйство по своему усмотрению — набор культур, севооборот, сроки начала и окончания полевых работ определялись, диктовались общиной, «миром». А. Чернышев в книге «Крестьяне об общине накануне 9 ноября 1906 года» приводит письма жителей Смоленской губернии, рассказавших о пагубности общинного землепользования. Крестьяне Вяземского уезда: «Не пришлось посеять вовремя с прочими однодворцами, и ко времени уборки посевы твои оказываются недозревшими. Общество на это не смотрит, а приказывает убирать поля». То же писали из Поречского уезда: «У кого хлеб созрел, у кого нет, а убирать нужно всем. Как кто остался — пускают скот и травят».

Община сохраняла земельный надел за каждым из своих членов, даже если он по какой-то причине (болезнь, лень, пьянство, уход в город на заработки и т.д.) не мог или не хотел его обрабатывать. Земля в таких случаях, если не сдавалась в аренду, пустовала. В то же время крепкие хозяева, имевшие возможность обрабатывать площади, намного превосходившие их участки, не могли расширить свои наделы. Не будучи в частной собственности, земля не покупалась и не продавалась. Это и имел в виду саратовский губернатор Столыпин, указывая на «всепоглощающее влияние на весь уклад сельской жизни общинного владения землей».

Ничего не было бы проще — реорганизовать общину и перейти к частному землевладению, заменив чересполосицу отдельными (хуторскими или отрубными) участками, если бы этого хотело большинство российских граждан. Но в том-то и дело, что значительная часть правящей элиты, просвещенных представителей общества, помещиков и самих крестьян была против разрушения общины. Община долгое время считалась фактором стабильности общества, гарантией крестьянского благополучия и управляемости сельским населением.

С отменой крепостного права (1861 г.) община сохранилась, а ее функции даже усилились. Чего стоила одна только круговая порука, с помощью которой власти управляли крестьянами, например, при взимании разного рода податей, без необходимости иметь дело с каждым крестьянским двором. И крестьяне, в большинстве своем, также держались за общину, поскольку она гарантировала самому слабому, нерадивому, убогому возможность как-то жить, имея свою землю. Многие светлейшие головы, властители умов России, ученые, писатели и политические деятели выступали в защиту общины. При этом делая упор не на хозяйственно-экономическую сторону явления, а на социальную.

Вот что говорили некоторые защитники общины.

А.С. Посников, депутат Государственной думы, председатель главного земельного комитета при Временном правительстве в 1917 г.: «…передел земли и составляет то свойство, в силу которого общинное землевладение имеет великое социальное значение. Отменить или запретить переделы, — значит отнять у общины одно из главнейших достоинств, то есть лишить того начала, благодаря которому всякий, рожденный в общине, получает право на равное с другими количество земли».

К.П. Победоносцев, сенатор, профессор, член Государственного совета, обер-прокурор Синода: «…только общинное хозяйство может обеспечить крестьянина от нищеты и бездомовности или в самой нищете, — составляющей обыкновенное у нас явление, — отдалить опасность голодной смерти… земля такой капитал, который опасно бросить на вольный рынок подобно всякому иному товару».

Эти государственные мужи искренне радели за крестьянство и во избежание их полного обнищания настаивали на сохранении общины. При этом они или забывали, что община тормозит развитие производительных сил деревни в целом, или считали возможным заплатить эту цену ради уравнивания ее жителей.

Общественное мнение в России в значительной мере формировалось под влиянием идей Чернышевского, Герцена, Толстого, Успенского и других русских писателей, защитников общины. Их поклонники разделяли взгляды своих кумиров и на общину.

Любопытны доводы Чернышевского в пользу общины.

Со временем рамки частной собственности окажутся сдерживающим фактором для повышения производительности труда и, кроме того, многие из частных землевладельцев превратятся в наемных работников, что несправедливо. Ну а раз все равно впереди обобществление, можно пропустить для России эру частной собственности на землю и таким образом сразу подняться на более высокую ступень развития. При этом приводится любопытный аргумент: «Дикари, умеющие теперь добывать огонь только трением двух кусков дерева, выучившись прямо употреблению фосфорных спичек, вообще будут знать только по рассказам, что прежде фосфорных спичек существовали серные, с кремнием и огнивом».

Рассуждение весьма оригинальное, хотя и неубедительное. Тем не менее подобные взгляды были нередки.

Герцен страстно отстаивал право русских на свою общинную самобытность: «…Отношение человека к земле так, как мы его понимаем, — не новое изобретение в России, это первобытный факт, естественный, прирожденный в нашем быте, мы его нашли родившись…

…мы не променяем наш аграрный закон в его развитии ни на старое латинское право, ни на англосаксонское законодательство. Религия собственности по римскому закону по французскому кодексу убила бы нам вперед наше будущее».

О необходимости сохранения общины говорил и ранний Успенский:

«Требованиями, основанными только на условиях земледельческого труда и земледельческих идеалов, объясняются и общинные и земельные отношения: бессильный, не могущий выполнить свою земледельческую задачу по недостатку нужных для этого сил, уступает землю (на что она ему?) тому, кто сильнее, энергичнее, кто в силах осуществить эту задачу в более широких размерах. Так как количество сил постоянно меняется, так как у бессильного сегодня сила может прибавиться завтра (подрос сын или жеребенок стал лошадью), а у другого может убавиться, то „передвижка“ — как иногда крестьяне именуют передел — должна быть явлением неизбежным и справедливым».

Вокруг общины кипели страсти, а она оставалась незыблемой в своей основе, как бы не реагируя на выступления сторонников и противников.

И хотя закон допускал выход крестьянина из общины, масса всевозможных условий делали это невозможным. Даже в 1893 г. вышел закон, вводивший новые ограничения на выход из общины. По нему нужно было выплатить все долги, в том числе выкуп за землю, полученную при отмене крепостного права; заручиться согласием «мира»; получить разрешение земского начальника. Первое, второе и третье было чрезвычайно трудным при сочувственном отношении властей, в том числе верховной, к общине. Поэтому за 35 лет (1861–1906) воспользоваться правом выхода из общины со своей землей смогли только 140 тысяч крестьян. Это ничтожно малая цифра на фоне 16 миллионов крестьянских дворов.

Казалось, ничто не в силах поколебать веками складывавшуюся систему землевладения и землепользования. Возможно, так продолжалось бы еще долгое время, но последовавшие грозные события — крестьянские выступления в 1902 г. в ряде западных губерний, потребовали каких-то решений царского правительства, а настоящая крестьянская война 1905–1906 гг. грозила полной катастрофой. Поэтому в начале века целый ряд государственных комиссий, в том числе «Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» под руководством Витте, искали ответа на вопрос — что делать?