Чтение онлайн

***

Нине было тридцать, когда у неё случился инсульт: одинокую молодую женщину из больницы отправили прямиком в дом инвалидов, где она и жила уже два года, парализованная, неговорящая, никому ненужная. Впрочем, правая рука у неё шевелилась. Одна рука и шея. Этой рукой Нина писала на бумаге то, чего не могла сказать. Писала плохо и непонятно. Десятки, сотни листов, исписанные корявым больным почерком.

Когда Наталья вошла в комнату Нины, женщина, лежавшая два года на кровати, вздрогнула, слабо шевельнулись даже парализованные ноги. Нина узнала свою героиню, ту самую, о которой вместо её языка кричала измятая испещрённая мелким странным почерком бумага. Встреча произошла.

Глава 10

Михаил и Оксана прогуливались неспешным шагом по вечернему городу, тонувшему в осенней, льющейся с неба прохладе.

– А всё-таки странный он, этот твой приятель, – подозрительно щурясь, сказала Оксана.

– Он не приятель мне, – заметил Михаил. – Я же говорил, работали… вместе, даже не совсем вместе: он работал в отделе… напротив нашего.

– А откуда в нём это?

– Что? – спросил Михаил, чтобы потянуть время и придумать наиболее правдоподобный ответ.

– Вся эта мистификация! Он же Катьку до смерти напугал!

– А тебя? – поинтересовался Михаил, переводя разговор. Может, не придётся сегодня врать, – с надеждой подумал он. «Придётся! Ещё как!» – плотоядно усмехнулся в ухе тот же голос.

– Так, чуть-чуть, – отмахнулась Оксана, не желая признавать очевидное. – Как ему удалось всё это провернуть?

– Будет лучше, если он сам расскажет, – осторожно сказал Михаил. Оксана, как ни странно, согласилась сразу, ну сам, так сам. А потом, встав на цыпочки, легко, как будто делала это очень часто, на протяжении долгого времени, поцеловала Михаила в тёплые сочные губы.

Он опешил, задержал дыхание, отпрянул. Стоял, растерянно-испуганно, глядя на молодую женщину, и глупо молчал. Он понимал, что нужно что-то сказать, сейчас, немедленно, тотчас же, теперь, в эту самую минуту. Но он молчал, потому что, если бы он начал врать, оказалось бы, что голос в ухе был прав, а этого он никак не мог допустить. Но молчать: означало утратить это только что завязавшееся между ними чувство близости, потерять Оксану. И тогда Михаил сделал то, чего не ожидал сам от себя, чего, конечно же, не предвидел пославший его, чего не мог предугадать голос в ухе: он упал в обморок, прямо в грязную осеннюю лужу.

«Плащ же испачкается!» – подумала Оксана, позже, намного позже, вспоминая это событие, она так и не могла понять себя: почему она в первую очередь подумала именно о белом Мишином плаще.

Глава 11

С самого утра Олив уже околачивался возле книжного магазина. Он искренне рассчитывал на то, что явно склонная к экзальтации Катя всё поняла, и всё простила. Ведь он это ради неё так расстарался: нагнал туману, нагрубил, чуть не спалил магазин. Мистификация!

Немного подумав, он опять злился. Да можно ли в такое поверить? Он ни за что бы не поверил, но ведь «бабы же дуры», это всем известно. И он смеялся, печалился, радовался, огорчался с переменным успехом все те пятнадцать минут, что уже торчал возле магазина. С ними надо подружиться! Или сделать вид, что подружился. Вон, у Мишки-то ловко получилось привлечь этих…дур на свою сторону. Но ничего, он ещё потягается! Он ещё докажет им всем!

***

Катя опоздала на работу ровно на тридцать минут, проспала. Это было странно, легла спать она довольно рано: Оксана собралась идти гулять с Мишей, поэтому Кате ничего другого не оставалось.

Уставший ждать Олив задремал на крыльце. Катя увидела его издалека и улыбнулась: человек ждал её, хорошо, когда тебя кто-то ждёт! Она тихонько потолкала его в плечо.

– Неудивительно, что ваш магазин едва сводит концы с концами, – пренебрежительно бросил Олив. – Если так к работе относиться, то недолго и по миру пойти с рукой протянутой.

Катя молча проглотила обиду. Этот человек хотел привлечь её внимание? Этому человеку она понравилась? Почему ему? Почему не Михаилу? Оливу должна была приглянуться Оксана, такая же язва, как и он.

Женщина открыла магазин и вошла, Олив вошёл следом:

– Познакомишь меня со своими родителями? «Не так сразу!» – недовольно зашептал голос в ухе. –«Как можно? Надо быть деликатнее»

Оливу страстно хотелось огрызнуться и сказать голосу всё то, что он думает о деликатности вообще и о своей гипотетической в частности. Но с голосом, как с Катей, разговаривать было нельзя. Впрочем, с Катей так тоже разговаривать было нельзя, но Олив просто не мог себя сдерживать.

– С родителями? – Катя испуганно вздрогнула. – У меня нет родителей.

– У всех есть родители! – перебил Олив. – Или живые, или хотя бы мёртвые. Оливу показалось, что голос в его ухе застонал от стыда, поэтому он слегка смягчился:

– Ты потеряла родителей?

– Я не хочу говорить об этом, – прошептала Катя, вжав голову в плечи.

Она не хочет об этом говорить! – Олив чуть не взвыл от досады. «Ты и, правда, надеялся сократить басню?» – голос в ухе даже прихрюкнул от восторга над наивностью Олива. Олив ничего не понял про басню. Зато он понял, что знакомство с Катей и Оксаной будет продолжительным.

– Может, погуляем вечером? – спросил он у Кати.

– Хорошо, – подумав, ответила молодая женщина. Олив даже подскочил от удовольствия, сегодня всё-таки его день. Михаилу придётся считаться с этим.

– Я встречу тебя после работы, – сказал он деловито.

***

Катерина и Олив гуляли, как и обещал, он встретил её у магазина.

– Значит, вы с Оксаной даже живёте вместе? – деланно поразился Олив, эта информация была ему известна.

– Ну, да… Я одинокая, она тоже, мы решили, что так удобнее, квартира у меня большая, а Оксана приезжая.

– Да, я и забыл, что твои родители умерли, – как ему показалось, удачно ввернул Олив. Голос в ухе кашлянул, напоминая о деликатности.

– А чем ты занимаешься? Где ты работаешь? – опомнилась Катя.

– Я… состою в комитете по борьбе с бедностью, – не растерялся Олив. «Надо же, даже не соврал!» – восхитился голос в ухе. Олив буквально почувствовал, что стал выше на пару сантиметров, от гордости за себя.

– А как вы боретесь с бедностью? – восторженно воскликнула Катя. – Это такая хорошая работа, благородная!

Голос в ухе Олива молчал, давая Оливу возможность самому выпутываться из положения.

Врать, врать и врать! Как же хорошо, что люди не подобны Пиноккио, и от вранья у них не растёт нос. Конечно, от этого страдает их совесть, но ведь совесть – это нематериальная категория, кого она, вообще волнует. Вот Олив мог лгать без всякого зазрения совести, по одной простой причине – её у него отродясь не было. На секунду он даже пожалел Михаила, который совестился при каждом удобном случае, а лгать изначально не был приучен.