Чтение онлайн

— Только словами от Гитлера мало что можно добиться. А вот если слова подкрепить пистолетом, то получится лучше: надо перебросить на базы несколько звеньев бомбардировщиков, объявить о ротации пехоты и забыть несколько новых батальонов на местах дислокации. При той плотности своей разведсети, что сейчас там есть, эти наши движения незамеченными не останутся. Думаю, этих мер окажется достаточно.

— А если нет? Начинать там войну? — Сталин заметно нервничал.

— Мы должны быть готовы начать войну, если хотя бы один иностранный солдат ступит за границы опекаемых нами стран. Кроме того, мы подготовили мероприятия, которые разрушат план «Вторжение викингов». Я уверен, что мы сможем воспрепятствовать образованию марионеточных правительств и военному перевороту. А без этой фазы операция по вторжению в Прибалтику не будет иметь политического прикрытия и станет Гитлеру совершенно не выгодной. Неприкрытый акт агрессии — это авантюрно даже для него.

— Вы сами утверждаете, что фюрер авантюрист, что он может решиться на такую операцию, в надежде, что мы не рискнем сразу вступать с ним в конфронтацию.

— Фактор внезапности нападения на СССР для Гитлера является важнейшим. В руководстве сухопутными силами далеко не все разделяют авантюрную операцию, разработанную Манштейном, которому пока еще благоволит фюрер. Авантюрист авантюриста видит издалека. Но анализ всех его действий говорит о том, что удар будет нанесен всеми силами с максимально возможной внезапностью, это будет главным аргументом, который остановит Гитлера.

— Значит, не рискнет? — Сталин переспрашивает, глубоко задумавшись.

— Уверен, что не рискнёт, товарищ Сталин. — отвечаю максимально четко и уверенно.

— Постарайтесь не ошибиться в своей уверенности, товарищ Виноградов.

[1] Спартаковцы — боевые немецкие коммунистические дружины, состоящие первоначально из ветеранов Мировой войны. Активно противостояли охранным отрядам и нацистским штурмовикам. В Прибалтике немецкие традиции успешно прижились, как и удачное название коммунистических штурмовых отрядов.

Глава двадцать вторая

Истерика, как она есть

Берлин. Рейхсканцелярия. 14 июня 1941 года

— Гейдрих! Вы должны! Вы обязаны найти источник этой утечки! Я дал вам сорок восемь часов. И где результат? Где он?

Адольф Шикльгрубер, более известный по своему псевдо Гитлер, находился в состоянии перманентной истерики. Руководитель РСХА был пока что спокоен. Он уже умел отличать притворные истерики Гитлера от настоящих, впрочем, до настоящей было как раз недалеко.

— Мой фюрер! Мы провели тщательное расследование этого прискорбного инцидента. Обратимся к фактам.

Фюрер превратился во внимание. Этот мгновенный переход от истерики к деловому спокойствию мог повергнуть в шок многих, но только не Гейдриха.

— Итак, на совещании девятого июня в 21–20 вы произносите фразу о необходимости полного уничтожения большевистского государства, комиссаров и коммунистов, причем вермахту отводится важнейшая роль в уничтожении преступного режима Стлина и коминтерновской заразы. Никакой мягкости! Самые суровые и чрезвычайные меры! На совещании кроме Гиммлера, Геббельса и Геринга присутствовали Риббентропп, Редер и Гальдер. Десятого числа в 9-00 по Берлинскому времени в сообщении ТАСС СССР предъявило нам фактический ультиматум, объявив себя единственным гарантом независимости стран Прибалтики, и заявило, что появление любых иностранных войск на территории этих государств станет официальным объявлением войны Советскому Союзу. Кроме этого был сделан особый акцент на принципах ведения этой войны. Германия не упоминалась напрямую, но прозвучала почти что точная цитата вашего высказывания на совещании девятого числа, которое закончилось в 22–06. Всего в распоряжении большевиков было около одиннадцати часов до момента публикации выступления. Чтобы его успеть озвучить, советы должны были получить сообщение о своего агента, расшифровать его, доложить начальству, а потом принять политическое решение опубликовать это, да еще и в такой угрожающей интерпретации… такое решение мог принять только один человек в СССР. Известно, что Сталин работает допоздна, но реально час-два часа ночи, это барьер времени, когда ему могли доложить. Утверждают, что в нерабочее время его стараются не беспокоить. Следовательно, мы можем ограничить передачу информации часом ночи, максимум. После принятия решения надо было составить, согласовать, отдать редактору на радио и подготовить печатную версию текста. А в печати это заявление появилось уже в 10–00, через час после объявления по радио. Следовательно, получить его в Москве должны были ночью, до часа ночи, максимум.

— Это верно, верно… Сталин умеет заставить своих людей работать и ночью, он почти что абсолютный монарх! — Гитлер выпалил эту фразу все еще пребывая в состоянии нервной экзальтации, только за этой показной энергичностью уже проглядывал трезвый аналитический ум циничного расчетливого политика.

— Проверка всех шести фигурантов показала, что после совещания они отправились по домам, контакты были тут же проверены. Телефонный звонок совершил только Гальдер, который сообщил в 22–40 дежурному по штабу о своем месте пребывания. Мы не обнаружили утечки, мой фюрер. Самое главное, что если кто-то и получил бы какое-то сообщение с этим вашим высказыванием, то не было технической возможности ее передать. Служба контроля сообщает, что с 22–00 до 7-00 никаких передач шпионских радиостанций зафиксировано не было. Район Берлина и его окрестности контролируются нами особенно тщательно.

— И что из этого следует? — Гитлер уставился на Гейдриха, подозревая, что тот его обвинит в передаче информации Сталину.

— Остается единственное предположение: двойной перевод.

— Что? — фюрер не понял Гейдриха, но стремительно пытался понять движение мыслисвоего визави.

— С подобными высказываниями вы выступали на нескольких совещаниях, в том числе на мартовском совещании с высшими офицерами Вермахта. Там присутствовало порядка двухсот пятидесяти генералов.

— Двести пятьдесят три человека. — Гитлер поражал своей памятью не только Гальдера[1].

— Думаю, утечка произошла именно оттуда. Но чтобы это выяснить, придётся приложить массу усилий. И гарантий, стопроцентных гарантий, что мы сумеем сделать это быстро — нет. А дальше сработал эффект двойного перевода. Ваши слова перевели сначала с немецкого на русский, а потом у нас произошел перевод с русского на немецкий. Похожая фраза стала почти абсолютно похожей. На эти маленькие огрехи указали наши лучшие переводчики.

— Рейнхард, вы правы… Есть несколько незначительных отличий, я не обратил на это внимания. Вы правы… Сколько вам нужно времени, чтобы обнаружить вражеского агента?

— Мой фюрер, я прошу у вас от месяца до трех. Это с учетом того, что мой аппарат будет заниматься только этой задачей. Если же не отвлекаться от других направлений, то мне надо от трех до пяти месяцев.

— Хорошо. Занимайтесь этим. Не исключительно этой задачей, но всё же. Вдумчиво, не спеша. Мне важен результат. Начиная войну с большевиками, я хочу знать, что к ним не сможет попасть даже крупица стратегической информации. Слышите, Гейдрих? Я надеюсь на вас.

[1] По воспоминаниям современников, Гитлер помнил имена всех командиров на Западном фронте, начиная от командиров батальонов и выше! Помнил и оперативную обстановку, и места дислокации частей, часто требовал, чтобы маневр даже одним батальоном был с ним согласован!

Глава двадцать третья

Балтийская лужа

Кронштадт. 18 июня 1941 года

Иван Степанович Юмашев наблюдал за уходящими вдаль кораблями Краснознаменного Балтийского флота. Самые большие корабли первыми покинули базу и уже взяли курс в открытое море, а сейчас из Кронштадта выходили эсминцы, отряд за отрядом. Первыми покинули стоянку старые, но довольно крепкие Новики. За ними готовились на выход более «молодые» миноносцы. Бардака пока не наблюдалось. Выход флота в море проходил слажено и без происшествий. Рядом с адмиралом находился человек, которому он уже практически передал бразды правления флотом. По окончании похода ему предстоит отправиться к себе на Дальний Восток. Владивосток ждал адмирала холодными штормовыми ветрами, прекрасной и суровой природой, и множеством дел, которые необходимо было срочно совершить. «У нас все срочно, все в самый последний момент». Мысли Юмашева были далеко не самыми радужными. Было не очень приятно осознавать, что его назначили на Балтику только ради организации этой операции, но из песни слов не выкинешь. По мнению Кузнецова никто иной не смог бы… Как смог, конечно же, как смог…

— Ну что, Валентин Петрович, принимай Балтийский в своем самом облегченном варианте! С вице-адмиралом тебя! — И Юмашев крепко пожал руку молодому симпатичному белорусу, только что ставшему вице-адмиралом, бывшему командующему Северным флотом Валентину Петровичу Дрозду[1]. Они вместе следили за отбытием кораблей, теперь же, когда последний из его походного состава покинул стоянку, Юмашев мог перебраться в быстроходный катер, который доставит его на борт флагмана похода — линкор «Октябрьская революция», в девичестве «Гангут». Крепко обнялись. Чего уж там, каждый понимал, что вот-вот, завтра-послезавтра война. Юмашев уводил основную массу кораблей КБФ из Балтийской лужи, где они нужны, как мертвому припарки, разве что при обороне Ленинграда их орудия могут сказать свое веское слово. А туда, где они идут, на Севере, они пригодятся в качестве охранения конвоев. Тут подошел новый начальник штаба КБФ, контр-адмирал Юрий Федорович Ралль[2], которого сам Юмашев на эту должность и выдвинул. Они тепло попрощались. Почему именно их в итоге поддержал нарком Кузнецов? Дрозд был отличным специалистом именно по применению легких сил флота, а учитывая, что почти все тяжелые силы уходят на север, то ему и карты в руки, а Ралль отлично справлялся с минными делами: и постановками, и защитой от мин, ему тут и карты в руки.