Чтение онлайн

Сиф стоял рядом, тоже разглядывая портрет, но о том, похоже ли вышло, не распространялся. Может, оттого что не хотел огорчать полковника: «дёрганный» капитан на портрете – это ещё воплощение тогдашнего редкого спокойствия.

Заболотин скользнул взглядом дальше и вдруг улыбнулся почти искренне:

– Сиф… А я ведь знаю, с чьих это фотографий творилось!

– Да? – отстранённо переспросил Сиф.

– Ну конечно. Это же Военкор фотографировал. Часть фотографий у нас даже дома есть…

Сиф отвёл взгляд от стенда и уставился в пол. Память внутри просыпалась и ворочалась неохотно, как огромный змей. Казалось, ещё мгновенье здесь и…

И – что? Что будет?

– Пойдёмте, – не выдержал мальчик.

– Куда?

Сиф глубоко пожал плечами:

– Не знаю. Дальше.

… Последний зал располагался чуть ниже, надо было сойти по трём ступенькам и войти в неширокую, по сравнению с остальными, дверь. Был пустынно, больше не витали в воздухе обрывки чужих разговоров – почти все «именитые посетители» остались в предыдущих залах. Только где-то над головой гремел военный марш, но почему-то совсем негромко.

«Марш сюда не подходит», – мельком подумал Заболотин-Забольский, шагнув в зал. Последние работы были не торжественными, не парадными. Графика и миниатюры, бытовые сцены солдатской жизни. Жизнь вопреки войне.

Словно откликаясь на мысли полковника, знаменитый мужской голос, отнюдь не сильный в вокальном плане, зато Сильный в том, где Правда и Сила – одно, под простой гитарный перебор запел-заговорил:

«Тёмная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают.

В тёмную ночь ты, любимая, знаю, не спишь…»

И показалось на миг Заболотину, что он не раз слышал этот голос там, где эти самые пули свистели и по его душу. Вспомнилась мимолётно Эличка Горечана, санинструктор из забольской армии, перешедшая к ним в батальон после того, как от её родной роты – да и от всей забольской армии тоже – осталось совсем немного. Эличка пришла временно и всё твердила, что, когда возродится забольская армия, она вернётся к своим, но в этом мире часто случается так, что именно временное остаётся навсегда. Осталась и Эличка дальше среди обожавших её русских солдат, которые боролись за каждый её самый мимолётный знак внимания.

Её лёгкий акцент, забольская форма – истосковавшимся по девушкам бойцам всё это казалось необыкновенным. Заболотин их мнение не особенно разделял, их с Эличкой связывали совсем иные отношения, особенно когда…

Удивлённый полувздох-полувскрик Сифа отвлёк полковника от мыслей о санинструкторе. Заболотин-Забольский повернул голову, недоумевая, что бы могло так изумить его ординарца, и с любопытством скользнул взглядом по миниатюре, отметив про себя редкий сюжет: жизнь партизанского отряда. С другой стороны, ну и что? Чем эта картина выбивается из общего ряда?

А, это всё ещё забольская война. Ну, значит, не партизаны, а «вольница». Разница невелика.

Художник использовал традиционное масло, хотя Заболотин уже нагляделся и на литографии, работы пастелью, углём, акварелью, тушью и даже цветными карандашами. Вечер, красно-рыжие лучи пробиваются сквозь кроны лиственного – типично-забольского – леса, «вольные» занимаются кто чем: несколько человек готовят на костерке еду, кто-то чистит оружие, один, видимо, командир разглядывает карту, по бокам от него склонились два помощника. Трое с блаженными улыбками на лицах спят в тенёчке, двое возвращаются с дозора, им навстречу поднялась ещё двое, в шутку салютуя автоматами. Одежда, оружие, снаряжение – совершенно разномастные, набранные «с миру по нитке». Обыденная, в общем-то, сцена, что в ней такого особенного? Разве что степень детализации, неожиданная для масляной миниатюры…

Полковник удивляется недолго. Подойдя ближе, он разглядел несколько довольно странных деталей, объясняющих странную реакцию Сифа.

«Вольным» на картине было лет по двенадцать-четырнадцать. И какие-то очень неестественные позы у спящих – просто ли спящих?

Заболотин ещё внимательнее вгляделся, помимо воли отыскивая белобрысую макушку. Догадка ещё только брезжила где-то впереди, но глаза уже нашли ей подтверждение. По крайней мере, нечто, очень смахивающее на него.

Левый помощник командира молод даже по сравнению с остальными ребятами – если не сказать «маленький». Молод, белобрыс, и голова его перевязана свёрнутой в жгут банданой. Картина мелкая, поэтому сложно сказать, что за лицо, но уже глухо стукнуло узнаванием в груди Заболотина-Забольского – по позе, по чему-то неуловимому. Это не мог быть никто другой, кроме мальчишки по прозвищу Сивый.

Полковник с трудом оторвал взгляд от миниатюры – чем больше вглядывался, тем больше деталей находил. Например, что за россыпь белых точек на плоском валуне рядом со «спящими»? Обман зрения или знаменитый ПС, распространённый в выринейской армии психостимулятор?..

Оторвавшись, Заболотин поглядел на Сифа – но тот застыл, погрузившись куда-то глубоко в себя, жадно вглядываясь в миниатюру. Видел что-то большее за деталями, за словно бы небрежно и не до конца прописанными лицами…

Взгляд Заболотина, порыскав по стенду – но там было больше работ углём, чем маслом, – упёрся в стоящего здесь же художника. Вернее, в его затылок.

Молодой человек, казалось, сам был нарисован, даже скорее торопливо набросан углём. Небрежными движениями заштрихованы волосы, кое-как собранные в куцый хвостик, из которого всё равно всё торчало – будто торопился художник и, набрасывая причёску, удовольствовался несколькими беспорядочными штрихами. Чёрный – углём не получить иного цвета – джинсовый пиджак закрашен жирно, но так же беспорядочно, оставляя пробелы-складки. Набросок был выполнен на бежевой бумаге – именно такого цвета оказалась загорелая шея над воротником.

Человек-набросок, почувствовав пытливый взгляд Сифа, уже оторвавшегося от разглядывания миниатюры, и не до конца понимающий – Заболотина, обернулся.

Открылись новые черты этого живого рисунка. Так же небрежно, двумя касаниями сделаны угольные брови на лице, под ними – лишь две жирные точки в обрамлении совсем вскользь намеченных ресниц. Ещё одна летящая линия – сжатые губы. Тени под усталыми глазами – словно творивший этот живой портрет художник пальцем случайно смазал ресницы. Нос с заметной горбинкой, почти крючком, очерчен резко, но тонко, повёрнутому вполоборота лицу он придаёт несколько хищный вид. Кожа лица, в отличие от шеи, белая, хотя лето в этом году, вроде бы, наступило раньше срока; да и весь молодой человек целиком – беспорядочные чёрные штрихи, складывающиеся при движении в сутулую фигуру – не имел вида большого любителя свежего воздуха.

При виде русских офицеров человек-набросок повернулся к ним целиком, линия рта сломалась где-то ближе к краю в подобии на удивление довольно вежливой усмешки.

– Чем могу быть полезен? – поинтересовался человек по-забольски. Заболотин отвечать не торопился, а Сиф молча пожирал молодого художника глазами. Он словно вдруг обнаружил, что страдает от жажды, и увидел перед собой ведро с холодной, щемящей зубы колодезной водой.

Художник оглядел мальчика – довольно равнодушно, а потом вдруг нахмурился, беспокойные пальцы пробежались по отвороту пиджака. Линии-брови сошлись почти галочкой. Взгляд стал пытливым… и неверящим. Человек-рисунок словно в уме набросал портрет юного фельдфебеля, что-то прибавил, что-то убавил, сравнил с оригиналом и получил подтверждение шальной, бредовой мысли.