Чтение онлайн

— Вникайте в дела, Александра Платоновна. Мне известно о Вашей службе в Лицее, вот та же служба нужна и на заводе. Инженеры там трудятся талантливые, но Ваша помощь поможет и им, и государственному делу. И чтобы не затягивать сей вопрос, прямо сейчас направлю с Вами Арсения Петровича, он от меня следит за болкошинскими мастерскими, в курсе всех подробностей. И коляску нашу возьмете, она же Вас и домой отвезет. Арсений Петрович — мужчина видный, с ним не всякий тать на недоброе дело решится. Обождите тут, с чайком, я сейчас распоряжусь.

Не прошло и десяти минут, как я уже садилась в казенный экипаж, сопровождаемая чиновником от министерства. Выглядел он и впрямь эпатажно: ростом вершков в двенадцать[5], не меньше, при этом мощный, как тяжеловоз. Облик его однако свидетельствовал об определенном уме, на меня он смотрел с интересом, словно оценивая перспективы, к которым может привести управление важным заводом в лице молодой барышни. Беседу Арсений Петрович начал только тогда, когда коляска выкатилась на Петровскую площадь, и кучер принялся править беспокоящуюся лошадку на Исаакиевский мост.

— Вы в мастерских своих бывали, сударыня?

— Давно, еще при папеньке. К стыду своему, не интересовалась никогда.

Сопровождающий задумчиво промолчал. Очевидно, что происходящее ему не слишком нравилось. С собой он вез кучу бумаг в толстом рыжем портфеле, при мне же кроме верной пистоли ничего и не было. Со стороны это все выглядело, как если бы добротному чиновнику навязали озорную девицу, которой потребовали передать штурвал фрегата в шторм. Именно такие мысли отражались на лице министерского служащего.

— И, уважаемый, я не собираюсь с ногами прямо сейчас лезть в финансовые книги и, упаси Мани, дела производственные. Осип Петрович настойчиво рекомендовал мне начать разбираться, но я прекрасно понимаю, что не справлюсь сама. И очень рассчитываю на вашу помощь.

Теперь взор, обращенный на меня стал более теплым, ответ мой пришелся по душе этому увальню.

У Тючкова[6] моста пришлось встать на какое-то время, потому как он весь был забит тяжелыми телегами. Разносились бранные крики возниц, городовые тоже крыли последними словами нерадивых кучеров, их кобыл и собственную несчастную судьбу.

— Достойная позиция, сударыня. Приношу извинения, я не представился. Арсений Петрович Коломин. Про Вас мне сказали, что Вы дочь покойного Платона Сергеевича. Помянули Мани — освещенная?

— Истинно так. Озарена Светом милостью Сураика, сына Фатака[7].

— Мне соизволили сообщить, что Ваш талант из рода mentalis, и Вы можете влиять на разум?

— О, это слишком общо сказано, — улыбнулась я. — Если брать эту сторону моего Света, то в самом деле могу заставить озаренных мной мыслить яснее и быстрее. Не долго, и не стоит надеяться, что смогу сделать из балбеса гения.

— Это все таланты?

— Вам мало? И о Свете освещенного спрашивать не принято. Прощу вам ваше незнание, но другие могут потребовать сатисфакции, учтите это. Касаемо прочих… талантов позволю себе умолчать, — жестко пресекла я дальнейшие расспросы.

— Искренне приношу извинения, Александра Платоновна. Вы первая освещенная, с кем я разговариваю вот так лично. О таких, как Вы, трепаться не принято. Боится вас простой народ.

Я пожала плечами. Боится — не поспоришь. В Петербурге это не заметно, но в любой провинции отношение уже как минимум настороженное, крестьяне сплевывают и крестятся, а в Европе… Освещенных там величают не иначе как колдунами и ведьмами, но и тут все не просто. Католические священники, скрежеща зубами, все же признают полезность наделенных Светом, пытаясь встроить их в свои догматы, что приводит скорее к печальным результатам. Лютеране же отличаются непримиримостью, и в их землях порой горят костры во славу Иисуса, в которых заканчивают свои жизни в мучениях те, кого подозревают в еретической связи с Антихристом, коим эти темные люди полагают Мани. Путешествуя через Германию, я старательно скрывала свой дар, пусть меня и защищала гарантированная неприкосновенность. Но бумага с самыми надежными печатями и уверениями легко может обратиться в пепел вместе с лицом, ее предъявившим.

— Каков ваш ранг, Арсений Петрович?

— Штуляр[8], сударыня, — усмехнулся чиновник. — Без шансов на повышение.

— Все возможно в нашей жизни. Помогите мне, а я обещаю, что замолвлю слово при случае. Срок ведь выслужили на повышение?

— И не один. Благодарствую, Александра Платоновна. Но помочь Вам я так буду стараться. И из уважения к памяти Вашего батюшки, и душа у меня за дело это радеет.

Дальше ехали молча, наконец вырвавшись на Петербургскую часть. За последние годы она сильно изменилась после отмены Государем матушкиного запрета на каменную застройку на острове[9]. На месте бывших срубов и убогих мазанок постепенно появлялись приличные доходные дома, пусть и не самого высокого пошиба. За Кронверком разрасталась вторая Коломна, хотя пока еще более приличная в плане порядка и спокойствия. Фабричный люд здесь как-то уживается с мелкими чиновниками, дорастая до них умом и проведением, а не опуская к себе. Однако и тут в сумерках следует проявлять осмотрительность, ибо различных кабаков, в которых горожане отдыхают от забот, понаоткрывалось множество, а вино в непотребном количестве до добра никого не доводит.

На Зелейной улице[10] расположились теперь уже мои «Мастерские Болкошиных». Я помню, как отец много лет назад осматривал разбитые тут огороды, выкупленные им за приличную сумму, и говорил своей непоседливой малышке, что скоро тут развернутся огромные цеха.

И вот они стоят передо мной, нависая угрюмым красным кирпичом, оглашая окрестности металлическим лязгом. Целые три высоченные трубы подпирают небо, из одной валит дым черный, из остальных — белый. Основательный забор из того же материала огородил территорию завода от любопытных взглядов и нечистых на руку людей, а подъездные ворота выполнили не из рассохшихся досок, а из тяжелого железа. Коломина на въезде узнали, но про меня стали расспрашивать подробно, на что титулярный советник объявил меня хозяйкой фабрики, породив некоторую суету, итогом которой стало спешное прибытие к проходной управляющего.

— Степан Иванович Вяжницкий, — представился полный мужчина, обильно потеющий, несмотря на прохладный ветер, дующий от устья Карповки при впадении ее в Неву. — Имею честь управлять «Мастерскими Болкошиных» по поручению Министерства внутренних дел. Александра Платоновна, готов показать Вам все, что прикажете. Желаете взглянуть на…

— На все, Степан Иванович. И начнем с цехов. Осип Петрович, — при упоминании имени министра управляющий вытянулся… в пузатую струнку, — велел вникать в дела, а батюшка всегда говорил, что начинать надо с самых корешков и пробираться к вершкам постепенно.

— Золотой был человек — батюшка Ваш, — вздохнул Вяжницкий. — Мудрый и обстоятельный. Большая потеря. Пройдемте тогда сначала в главный цех.

Главный цех занимал, наверное, половину территории всего завода. Огромное здание подавляло свей массой, от пола до потолка, пробитого несколькими окнами, было аршин двадцать, а то и более. Грохот стоял неимоверный, от паровой машины, источающей адский жар, отходили по блокам ремни, крутящие многочисленные станки. Перекрикивая какофонию ужасающих звуков, управляющий пытался давать мне пояснения, что здесь происходит, чем занимается тот или иной мастер, так еще успевал раздавать подзатыльники снующим с тяжелыми ящиками мальчишкам. Один из таковых, щуплый и низенький, с трудом тащил какую-то блестящую железную деталь, от тяжести которой его повело, и мелкий поганец чуть не уронил ее мне на ноги.

— Вот ты бестолочь рукозадая! — вспылил Вяжницкий и замахнулся на маленького работягу, но я остановила его праведный гнев, придержав за руку.

— Погодите, Степан Иванович! — приходилось орать чуть ли не в ухо.

Я присела и внимательно присмотрелась к мальчишке. Тот размазывал брызнувшие от обиды и испуга слезы, и понять его можно было: на глазах самого важного на заводе человека чуть не зашиб богато одетую сударыню, очевидно высочайшего полета.

— Как зовут?

Паренек посмотрел на управляющего, который строго кивнул: отвечай, мол, если спрашивают.