Чтение онлайн

Жаворонкова развела руками. Руки у нее были большие, перекрещенные крупными узловатыми жилами.

— Куда делся... Мишу-то с завода военные увезли в госпиталь, а там он ко мне на поправку в Киров приехал. После уж на фронт отправился. В Берлине и погиб за три дня до победы. А доктор... — Она устало вздохнула.

Больше он не решался задавать вопросы. И так немало узнал сегодня.

— Когда мне с завода позвонили и сказали, что ты придешь, я поинтересовалась зачем. Сейчас я тебе покажу... — Она поднялась и принесла из другой комнаты пачку пожелтевших писем.

— Посмотри, какие письма присылали. Треугольник простой. Один штамп «полевая почта» и все... Только уж ты осторожней.

Она бережно положила письма перед Олегом.

Фронтовые письма! Отец рассказывал, что солдаты писали их в перерыве между боями, выпрашивая друг у друга листок бумаги — какие уж тут конверты! — писали в землянках и в окопах, иногда не успевали и дописать, надо было подниматься в атаку. Еще отец говорил, что часто бывало так: письмо придет к родным в тыл, а солдат, писавший его, уже погиб...

Олегу захотелось почитать эти письма, подержать их в руках, а еще лучше показать бы их отцу! Ведь это письма того самого Жаворонкова, которого, как и отца, спас доктор Волков...

— Пожалуйста, дайте их мне. Я только... я ненадолго возьму. Я с ними буду очень аккуратно обращаться, — стал просить Олег. — Мне очень нужно. Понимаете, я хочу разыскать доктора Волкова.

Покачав головой, она быстро прикрыла треугольники своими большими руками.

— Нет, нет! Никому. До смерти не отдам никому! И не проси, не расстанусь. Нет, нет! Переписать можешь, но только у меня. А из дома уносить не позволю. Будешь переписывать?

— Буду, буду. Конечно!

Жаворонкова дала ему тетрадь и ручку и села рядом за стол, наблюдать.

Олег осторожно стал разворачивать треугольники.

— «Проверено военной цензурой» уже и выцвело, — показала она на штампы. — Ты только поосторожней.

«...Пишу из Восточной Пруссии. Видишь, два года воюю после того случая. Воюю и радуюсь нашим победам, а ведь должен был тогда умереть. Тот подвал теперь страшно и вспомнить, хотя уж столько перевидал... Спас меня мальчишка доктор... тощий он был, тень одна... Свои сухари нам все отдал... рука у него сильно болела. Стонал он во сне, я слышал...»

Дальше Жаворонков писал жене уж совсем о другом, и Олег не стал переписывать. Он пододвинул поближе второй треугольник и сразу нашел нужное:

«Все время вспоминаю то утро, когда наш доктор вдруг разбудил всех и приказал готовиться к операции. Я видел, как он долго рылся в своем сундуке, что-то доставал, но не догадывался, что он готовил инструмент...»

...Жизнь в «санатории доктора Волкова» шла своим чередом.

Тихо потрескивали шашки в печке, горели под потолком коптилки. Старики лежали на своих топчанах совсем тихо. Даже у Багрова не было сил для разговоров. Снова остановилось время — не было тока.

Волков закончил ревизию своего сундука и остался доволен. Молодец Герасим Корсаков — все припас. Крючки, зажимы, пинцеты, скальпели. В специальных банках шовный материал — лигатура. Только оперируй!

Позавчера старик Корсаков, заступаясь за него, сказал дяде Володе:

— Жаворонкову, конечно, нужна операция, но у Волкова одна рука. Одна! Никто в мире не делал операцию одной рукой. Могли бы вы одной рукой винт выточить?

Но дядя Володя, думая, что Волков спит, возразил:

— Потребуется, я и одной рукой выточу. Рук не будет, зубами вцеплюсь. Я вот этот заказ сделаю и помру, может, сразу. Но пока не сделаю... не имею права помереть!

«Надо, так и зубами вцеплюсь...» Волков вспомнил, как Кирпичев голой рукой заворачивал сверло, хотя любой порез для него в этих условиях смертелен. В три руки они тогда все же завернули патрон... В три руки... Волков встал, чтобы подрезать ножницами фитили в коптилках: обгорев, они зачадили, распушив черные едкие шлейфы. Покончив с фитилями, он положил ножницы на место и придирчивыми глазами хирурга оглядел руку, несколько раз сжав и разжав пальцы. Послушная, чуткая рука. Только ногти отросли — так не годится. А вторая? Затекла под бинтами и напоминает о себе лишь зудом. Если бы она была, как эта, Жаворонков бы уже ковылял с палкой! Рука хирурга... чуткий, тонкий инструмент. Дай ей прикоснуться к ране, и она сквозь перчатку уловит и температуру, и состояние раны. Быстрая, точная, решительная рука... но она одна!

Волков вспомнил руки отца. Нервные, тонкие, как у пианиста, длинные пальцы с глубоко остриженными ногтями. Отец берег руки, всегда держал их немного за спиной. Всегда носил перчатки, даже летом, тоненькие, нитяные. Отец не любил здороваться за руку, старался не поднимать тяжести. И сам себя называл «белоручкой».

Но вот руки отца подняты кверху в эластичных хирургических перчатках! Ни малейшего дрожания.

— Скальпель!

Пальцы готовы принять скальпель.

— Зажим! Еще зажим!

Пальцы уходят в глубь разреза, точно ставя зажимы на кровеносные сосуды.

— Пинцет! Иглу!

Пальцы молниеносно вяжут тончайшие хирургические узлы...

Сколько раз Волков проделывал все это сам. И не задумывался о своих руках. И лишь сейчас, оставшись с одной рукой, понял, что это значит.

Ну что ж, пора начинать! Только бы не упасть в обморок. Перед самой операцией придется съесть тот последний кусочек сухаря, что берег для Жаворонкова. Придется его съесть. И надо будет выпить кружку чая погорячей. Сейчас он подаст команду и всех поднимет. Волков прикрыл глаза и опять словно увидел этот старый газетный лист со статьей о молодом враче-практиканте Федоре Волкове, сделавшем самому себе операцию аппендицита, руками медицинской сестры. Газета подробно сообщала о редкой находчивости и смелости врача. Установив зеркало, он приказывал медсестре, что надо делать. Ну, только бы не подвел старик Корсаков!

— Товарищ Корсаков! Проснитесь!

— Уже проснулся. — Корсаков всегда спал чутко. Нервный, поверхностный сон.

— Поднимитесь, пожалуйста. У нас с вами трудное дело.

Но им будет все же легче, чем отцу. У них три руки и не надо зеркала.

— Какое дело, Борис Федорович? — Корсаков встал с топчана.

— Поднимайте всех! Нужна вода, много кипятка, нужно натаскать шашек, наделать еще коптилок и зажечь их. Будите, всех будите!

— Вы хотите... оперировать? Я вас так понял?

— Операцию будем делать вдвоем. Вы и я.

Ничего не сказав, Корсаков пошел к печке, стал поправлять дрова.

— Мы с вами медики, — твердо сказал Волков. — Вы же работали там, наверху, во время бомбежки! Так в чем дело? Вы не верите в успех?

— Я не знаю... имеем ли мы право, Борис Федорович? А честно сказать, боюсь...

— Почему? Это же не полостная операция? Какой из меня помощник?

— Вы же были фельдшером!

— Сто лет назад!

— Все вспомните. Покажите ваши руки.