Чтение онлайн

Пожалуй, только в двух отношениях он был сходен с Петром I: в знании Европы и в безжалостности. Но если Петр, с его широтой интересов, кипучей энергией, дилетантски грандиозными замыслами, был запоздалым, или современным, человеком Ренессанса, то Ленин был вполне продуктом своего времени: узколобый революционер с типично мелкобуржуазной, мономаниакальной жаждой власти. Каковая сама по себе есть исключительно буржуазная идея.

Итак, Ленин прибыл в Петербург; потому что думал, что здесь-то она и спрятана: власть... Но дело в том, что Петербург никогда, даже в самый реакционный период царствования Николая I, не был средоточием власти... Петербург был просто опорой имперского управления; сама по себе смесь архитектурного величия с бюрократической традицией делала идею власти просто нелепой. Проживи Ленин в этом городе подольше, его представления о государственности стали бы поскромнее...

Вероятно, именно из-за скромных масштабов мероприятия, имевшего место 25 октября, официальная пропаганда окрестила город «колыбелью Революции». Колыбелью он и остался, пустой колыбелью, и доволен сим статусом. Город в значительной степени избежал бесчинств. «Избави нас Бог, – сказал Пушкин, – увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный»; но Петербург и не увидел. Гражданская война бушевала вокруг и по всей стране, ужасная трещина прошла через нацию, разделив ее на два взаимно враждебных лагеря; но здесь, на берегах Невы, впервые за два столетия царил покой, и трава пробивалась сквозь булыжник опустевших площадей и щели тротуаров. Голод брал свое, а заодно и ЧеКа (КГБ в девичестве), но в остальном город был предоставлен самому себе и своим отражениям.

Пока страна, с возвращенной в Москву столицей, откатывалась к своему утробному, клаустро– и ксенофобному состоянию, Петербург, не имея куда податься, застыл в своем обличии города 19 века, словно позируя для фотографии. Десятилетия, последовавшие за Гражданской войной, не слишком его изменили: возникли новостройки, но главным образом на промышленных окраинах. К тому же основная жилищная политика состояла в «уплотнении», то есть подселении бедноты в квартиры людей побогаче. Так, если семья жила в отдельной трехкомнатной квартире, ей предстояло уплотниться в одну комнату, чтобы две другие семьи могли вселиться в две другие комнаты. Так городской интерьер становился все более достоевскианским, тогда как фасады облупливались и впитывали пыль, этот загар эпох.

Спокойно, расслабленно стоял город, наблюдая смену времен года. В Петербурге может измениться все, кроме его погоды. И его света. Это северный свет, бледный и рассеянный, в нем и память, и глаз приобретают необычайную резкость. В этом свете, а также благодаря прямоте и длине улиц, мысли пешехода путешествуют дальше цели его путешествия, и человек с нормальным зрением может различить на расстоянии в полтора километра номер приближающегося автобуса или возраст следующего за ним шпика. Человек, рожденный в этом городе, нахаживает пешком, по крайне мере смолоду, не меньше, чем хороший бедуин. И это не из-за того, что автомобилей мало и они дороги (зато там прекрасная система общественного транспорта), и не из-за километровых очередей в продмагах. А оттого, что идти под этим небом, по набережным коричневого гранита, вдоль огромной серой реки, есть само по себе раздвижение жизни и школа дальнозоркости. В зернистости гранитной набережной близ постоянно текущей, уходящей воды есть нечто такое, что пропитывает подошвы чувственным желанием ходьбы. Пахнущий водорослями встречный ветер с моря исцелил здесь немало сердец, перегруженных ложью, отчаянием и беспомощностью. Если это способствует порабощению, раба можно простить.

Это город, где как-то легче переносится одиночество, чем в других местах, потому что и сам город одинок. Странное утешение черпаешь в сознании, что вот эти камни не имеют ничего общего с настоящим и еще меньше с будущим. Чем глубже погружаются фасады в XX век, тем неприступнее они выглядят, не обращая внимания на эти новые времена и их заботы. Единственное, что заставляет их вспомнить о настоящем, это климат, и наиболее уверенно они себя чувствуют в скверную погоду поздней осени или преждевременной весны, когда дождь мешается с мокрым снегом и мечется шквал. Или в разгар зимы, когда дворцы и особняки высятся над замерзшей рекой, как старые имперские вельможи, – в снеговых шалях и опушке, как в меховых шубах. Когда пурпурный шар заходящего январского солнца окрашивает их высокие венецианские окна жидким золотом, продрогший пешеход на мосту неожиданно видит то, что имел в виду Петр, воздвигая эти стены: гигантское зеркало одинокой планеты. И, выдыхая пар, он чувствует почти жалость к этим нагим колоннам в дорических прическах, замороженным, погруженным в этот безжалостный холод, в этот снег по колено...

В Ленинграде диссиденты были не столь активны, как в Москве (из «прозвучавших» в обществе выступлений можно вспомнить надпись на Аничковом мосту «Брежнев, вон из Праги!» в 1968 году, митинг художников и литераторов у Петропавловской крепости в 1976 году и надпись на стене Государева бастиона крепости: «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков» в том же году, а также скандалы с «невозвращенцами» – М. М. Шемякиным, Р. Х. Нуриевым, М. Н. Барышниковым). Многие ленинградцы пребывали «во внутренней эмиграции» – замыкались в своем кругу, не соглашаясь с властью, но и не протестуя прилюдно. Е. И. Клячкин пел на самодеятельных концертах стихи запрещенного Бродского о Васильевском острове, на который «приду умирать»; А. М. Городницкий воспевал романтику и атлантов, что «держат небо на каменных руках», но все это было «внутри», а никак не «вовне».

Да, ходил по рукам самиздат и тамиздат (книги на русском языке, изданные за пределами СССР), но в целом, как верно подметил Бродский, город спал, понемногу превращаясь в «запылившийся музей», где фактически самодержавно правил «самый последний Романов» – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Г. В. Романов.

При нем начали возводить «главный долгострой» Петербурга – дамбу поперек Финского залива для защиты от наводнений (1979), причем, как вспоминал правозащитник Ю. И. Вдовин, Романов так ответил писателю С. П. Залыгину, утверждавшему, что из-за дамбы залив загниет: «Загниет – ну и фиг с ним». По воспоминаниям же писательницы Н. С. Катерли, «он был первый антисемит города! Он люто ненавидел и травил всех деятелей культуры, которые “не приспосабливались”. При нем в 1980 году сфабриковали дело писателя и историка Константина Азадовского, который работал заведующим кафедрой иностранных языков в Мухинском училище. При нем из города были вынуждены уехать Сергей Юрский и Аркадий Райкин. При нем были изгнаны из страны Иосиф Бродский и Сергей Довлатов».

Пробудился Ленинград несколько позднее, уже в 1980-х годах. Хотя не стоит забывать о таких шедеврах, которые связаны с «художественной» историей города, как, например, фильм «Гамлет», поставленный на киностудии «Ленфильм» в 1964 году (Петроградский кинокомитет был учрежден еще в 1918 году, неоднократно менял названия, с 1934 года – киностудия «Ленфильм») режиссером Григорием Козинцевым, роль Гамлета сыграл Иннокентий Смоктуновский, музыка к фильму написана Дмитрием Шостаковичем. «Гамлет» – одно из самых заметных событий в истории советского кино.

С Г. А. Товстоноговым связано возрождение не только Большого драматического театра, который ныне носит его имя, но и всего ленинградского (и даже в целом русского) театрального искусства. «Режиссер-диктатор», как его неоднократно называли, приехал в Ленинград в 1949 году и со следующего года стал главным режиссером театра имени Ленинского комсомола (сегодня – театр-фестиваль «Балтийский дом»). За спектакль «Оптимистическая трагедия» по пьесе В. В. Вишневского Товстоногов был удостоен Сталинской и Ленинской премий, а в начале 1956 года возглавил БДТ, где проработал вплоть до своей кончины в 1989 году. Как вспоминает театральный режиссер Р. Д. Фурманов, «его постоянно звали работать в Москву, возглавить один из столичных театров. В Москве в ту пору все-таки полегче дышалось – не было такого партийного прессинга, как в “колыбели революции”. Останавливала Товстоногова, пожалуй, только любовь к своим актерам. Несмотря на всю жесткость внутритеатральной политики, он просто обожал свою труппу. И страдал, когда пришлось расстаться с Татьяной Дорониной из-за ее замужества и переезда в Москву. С Сергеем Юрским – из-за того, что прекрасного актера “запрещал” всесильный первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Романов. Георгий Александрович просто по-человечески очень переживал такую несправедливость».

О своем учителе, о театральном Ленинграде «эпохи Товстоногова» и о городе, в котором родился, жил и почетным гражданином которого стал, рассказывает актер К. Ю. Лавров, после смерти Г. А. Товстоногова возглавивший БДТ.

Для меня Петербург – уникальное ювелирное изделие, создававшееся в течение 300 лет. Он – красивейшее украшение Российской империи, которое как-то бросили в нижний ящик комода, и оно там пылилось десятилетиями. Каждое произведение искусства требует внимания, ухода... В свое время Даниил Гранин назвал Ленинград «столичным городом с областной судьбой». Горькое, но точное определение...

Ленинград времен Товстоногова, Акимова, позже Владимирова и Агамирзяна жил очень насыщенной жизнью. Впрочем, тогда и в Москве работали выдающиеся режиссеры: Ефремов, Эфрос... Мы дружили. Когда «Современник» приезжал на гастроли, вся их компания во главе с Олегом Ефремовым собиралась у меня. Как-то, пока мы сидели наверху, во дворе сняли фары с автомобиля Олега Табакова. Вот вам и культурная столица...

Мы об этом тут же забыли... Была пора белых ночей, и москвичи не могли оторваться от столь чудесного зрелища. Летом Петербург очаровывает. Если плыть на катере по рекам и каналам, открывается восхитительный вид. Ходишь по набережной и не замечаешь ничего удивительного. А вот с воды город выглядит сказочно.