Чтение онлайн

Мы ведь предназначались друг для друга самой судьбой! Никого другого не должно было быть! Ведь с момента нашей первой встречи прошло совсем немного времени, и я уже не мог себе представить существование без тебя.

И я знаю, что ты чувствовала по отношению ко мне то же самое. Кто-то мог сказать, что мы вели себя неправильно, но мы не могли иначе.

Мы же любили друг друга, это была настоящая любовь. Но в этой любви ты все взяла на себя. Ты, а не я, поступала как настоящий мужчина, это тебе нужны были твердые плечи и крепкие мускулы.

Может быть, тогда все было бы хорошо. Хотя… нет, что это я…

Я снова рассуждаю как эгоист, который хочет, чтобы только ему было хорошо. Мне нужно было помочь тебе, а вместо этого я заставлял тебя поступать вопреки велениям твоего сердца, а оно было у тебя таким щедрым и великодушным, что в твоей душе всегда находилось место для всех — будь они даже отпетые негодяи. Ты была такой невинной и нежной…

Мейсон вдруг в отчаянии помотал головой и улыбнулся. Это была печальная улыбка. Это была улыбка человека, стоящего на краю могилы и спрашивающего: «А что, разве жизнь уже кончилась? Так скоро?»

Это была улыбка ребенка, впервые увидевшего море и спрашивающего: «Это и есть море? Такое пустое?»

Это была очень красивая и очень скорбная улыбка. Она исчезла с его лица столь же внезапно, как и появилась.

— После того, что я сделал, меня могут посадить в тюрьму. Но что мне осталось? Что мне теперь делать здесь, на свободе? Может быть, это и к лучшему…

Знаешь, что говорят многие в этом городе? Они говорят, что я могу сделать все, что угодно. В конце концов, я еще молод и могу начать все сначала. Я могу встретить новых женщин, найти жену. Людям не свойственно всю жизнь любить одного человека и всегда быть верным ему — так они говорят.

Говорят, что мы любим многих — матерей и дочерей, отцов и сыновей, мужей и жен, любовников и любовниц. Они говорят, что я еще встречу кого-нибудь — если не в этом, то в следующем году, если не сегодня, то завтра.

Но для меня существовала и существуешь только ты, ты — единственная, Мэри…

Мейсон снова почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. В полумраке он не замечал, как покраснели его глаза и припухли губы.

Он сидел наедине с самим собой, не замечая, как в темноте его большая любовь отделяет его от настоящего.

— Что такое любовь? — дрожащим голосом проговорил он. — Ты можешь ответить мне, Мэри? Нет?.. В Тогда я попробую сам сказать об этом.

Любовь — это одинокая вещь, такая одинокая, как красивый камешек, который ты нечаянно найдешь на пляже и потом носишь в кармане брюк, тех, что редко надеваешь. Но он лежит там, и ты знаешь об этом… Он может быть с тобой всю жизнь — от рождения, до смерти. Ты и об этом знаешь. Любовь слепа, как обточенный водой камень, и одинока, как пустынный пляж. И ты знаешь об этом тоже. Мейсон снова замолчал.

— Знаешь, Мэри, что самое ужасное? — продолжил он через некоторое время. — Самое ужасное — это сны, которые меня преследуют. Я не могу спать, меня постоянно мучают какие-то кошмары.

Эти сны будто душат меня. А, знаешь, если тебя разбудил посреди ночи внезапно привидевшийся тебе ужасный сон, то просыпаешься мгновенно, будто тебя швырнули на пол с постели. Последний раз мне снилась женщина с волосами не то рыжими, не то каштановыми, которые, обрамляли ее лицо, звучали, как песня. На ее лице блуждала улыбка. Эта улыбка как бы парила в пространстве и осталась даже после того, как сама женщина исчезла. Это была улыбка, которой улыбался кот из «Алисы в стране чудес». Улыбка, проникающая в тебя и потом никогда в тебе не умирающая. Улыбка, которую ты пронесешь с собой до последнего, до гробовой доски, и которая, как прекрасный цветок, расцветет по весне на твоей могиле: тебя не будет, но весна наступает всегда, даже после твоей смерти.

Когда ты умрешь, горы вокруг города останутся прежними, небо, как обычно, будет склоняться над домами и над теми, которые снесут, и над теми, которые построят. И будут понедельники, и люди будут ходить и ездить по улицам, сидеть в кафе и стоять в магазинах, пыхтеть в своих конторах, нежиться под теплыми и ласковыми лучами солнца на пляже, а ты умрешь…

А потом будет все продолжаться — и зима, и весна… И все женщины, которых ты знал, тоже умрут, за исключением одной единственной…

Кажется, я говорю о чем-то не том…

Да, я имел в виду свой сон… Так вот, эта женщина с непонятно какими волосами улыбнулась мне и представилась. Она назвала твое имя, но это была не ты.

Лицо ее было каким-то расплывчатым, отдаленным, но не твоим. Я это твердо знаю. А потом вдруг откуда-то издалека, чистым детским голосом меня позвал мальчик. Он подбежал ко мне с футбольным мячом в руках, и его джинсы были ему коротки… И он звал меня. Это был…

Мейсон умолк и всхлипнул.

— Это был наш сын. Я даже не знаю, как его звали, ведь у него еще не было имени. А я пытался покрепче привязаться к сказочной улыбке. К тому странной формы полумесяцу, который расплылся с одной стороны, и его кусочек отломился, но я, извиваясь, чтобы удержаться, карабкался по нему вверх и… И я проснулся.

Я скатился с постели на пол и перед глазами моими снова и снова вставала эта улыбающаяся женщина с волосами не то рыжими, не то каштановыми.

Но это было не все. Сны не покидали меня. Я едва смог сомкнуть глаза, как увидел тебя сидящей почему-то в моей конторе, в ведомстве окружного прокурора.

Ты была темноволосая, коротко стриженная, с неестественно большими черными глазами.

Ты должна была куда-то ехать, до твоего отъезда у нас оставался час времени и мы каким-то образом уже знали, что любим друг друга.

Подсознательно, мы были душами-близнецами, которых свели вместе, чтобы потом разъединить. Я хотел объясниться с тобой, но ты почему-то не понимала ни одного слова по-английски.

«Ду ю спик инглиш?» — спросил я.

Ты улыбалась и только качала головой.

«Парле ву франсе?» — снова спросил я.

Ты снова отрицательно качала головой и еще больше смеялась.

«Шпрехен зи дойч?»

— «Нет, нет, нет…»

Ты все улыбалась и вдруг заговорила на каком-то непонятном языке с совершенно отчетливыми дифтонгами и звуками, клокочущими в горле.

Потом ты ушла, я проводил тебя до автобуса, большого зеленого туристского автобуса, стоявшего у отеля «Кэпвелл».

Потом я каким-то образом написал тебе письмо по-английски и передал тебе его. Не знаю, но каким-то образом я понял, что ты хочешь получить мой адрес. Я отыскал мятый клочок бумаги.