Сапоги — лицо офицера
Шрифт:
А еще капитан навез немыслимое количество пищи.
Батарея с воодушевлением разгружала десятки термосов с супом, кашей, киселем, чаем, мешки с буханками хлеба, коробки с сахаром и маслом передавались из рук в руки, складывались возле небольшого костра. Еды хватило бы не на один день, кашевары щедро опорожняли котлы, раздали желающим все несъеденное вчерашнее, кухонное начальство старалось загладить вину…
— Туши костер! — строго прикрикнул капитан. — Никаких костров! Приказано соблюдать строжайшую маскировку.
Торопиться было некуда.
Место выбирали долго, снег расчищали тщательно, натягивали брезент неторопливо, аккуратно обкладывали снежным валом края полотнищ. Тащили внутрь хвою, застилали противоатомными накидками, оставляя вокруг печки неширокую полоску голой земли.
Под соснами поставили машины, в нарочном беспорядке, для маскировки, замели, засыпали снегом оставленные колесами следы, чтоб незаметно было с воздуха.
Позиция удачная, рядом с дорогой.
Небольшая, правильной овальной формы ложбина между тремя низенькими сопочками, у подножия росли высокие ели и сосны, кусты с замерзшими красными ягодами охватывали палатки полукольцом.
Не знали только, что делать с минометами, то ли разворачивать, то ли, наоборот, закатить подальше под ели. Если привести их в боевое положение, подготовить к настоящей стрельбе, вся маскировка пойдет насмарку, минометы будут на виду, куда их денешь, не будешь же стрелять из-под деревьев. Подождем приказа, усмехались, а потом второго, отменяющего первый, пока что приказали разбивать палатки, надумает начальство, что делать, вот тогда и видно будет, зачем суетиться.
День прошел, не успели оглянуться, темнота наступила быстро и рано, вечер безделья был впереди.
Вокруг раскаленных печек, вытянув к огню босые ноги, сушили портянки, рассматривали потертые места.
Сидя на матраце в позе восточного торговца, Петров прикрутил тонкой проволокой оторванную пуговицу, несколько раз, для надежности, обмотал кобуру с пистолетом, достал из-за пазухи круглую жестяную коробочку из-под монпансье с папиросами.
— Неплохо б закурить, товарищ лейтенант, — одинокий голос выразил общую просьбу.
Петров не обратил внимания на унижающее человеческое достоинство попрошайничество, прикурил и ткнул большим пальцем вверх, мол, Бог подаст.
Армейское правило без экивоков утверждало — каждый курит свои.
Наивным идиотизмом было предлагать закурить, в мгновение пачка опустошалась, не отказывался никто, даже уже курящие угощались папироской, пряча про запас. С этим разумным правилом лейтенанты познакомились еще в начале службы и быстро его усвоили. Труднее было отказаться от привычки выкладывать пачку на стол во время офицерских гульбищ. Окружающие рассеянно и часто закуривали, беря исключительно папиросы простофили, хотя в кармане имелись собственные. В конце концов лейтенанты пообтесались, даже в состоянии сильного опьянения никто пачку не вынимал, выуживал двумя пальцами из кармана папиросу и совал в рот…
Поэтому отказ Петрова оскорбить подчиненных милостыней хоть огорчил, но не обидел минометчиков, они печально закопошились, укладываясь, стараясь дышать ртом и не смотреть на лукавый огонек папиросы…
Потешный городок
— Дурацкий приказ или нет, значения не имеет! — подытожил Синюк. — Раз приказали, будем выполнять. Идите, собирайте людей!
Никто сломя голову не кинулся, лейтенанты стоя допивали чай, смотрели поверх голов друг друга, давая командиру время одуматься, не смешить народ, не настаивать на явной несуразице.
Капитан потоптался, тщательно вытер рукавицей миску и повторил, уже раздраженно, приказ.
За два дня необходимо оборудовать огневую позицию, полного профиля, как положено, с ходами сообщения, с гнездами для боеприпасов, с окопчиками для командиров…
Солдаты встретили приказ недоверчивым смехом. Шутят товарищи лейтенанты, кто же зимой копает землю, в мороз под сорок градусов, для этого лето есть!
— Разобрать лопаты и ломы! Прекратить разговорчики! — подчеркнуто грубо крикнул Синюк.
Батарейцы опешили.
Это, оказывается, серьезно, никто с ними не шутит, ох мыслители, ох стратеги, ох организаторы, язвили солдаты.
Делай, как я!
Вкладывая в удар всю силу, Казаков бил ломом в мерзлую землю. Лом отскакивал, оставляя след, глубиной с пуговицу лунку.
Взвод с серьезными лицами следил за командиром. Другого результата и быть не могло, скорее удивила свирепая мощь лейтенанта, сумевшего в конце концов отколоть осколок заледенелого грунта.
Казаков бросил лом, трясущимися после напряжения руками достал папиросу.
Приволокли клин, по очереди бухали кувалдой, отбитая за полчаса работы земля поместилась в ладонях.
— Так мы будем мучиться до остопизденения! — сказал Петров. — Выход один. Попробуем отогревать землю.
— Чем ты ее отогреешь? Своей жопой? Костры жечь запрещено, рядом китайцы! — недовольно возразил Синюк. — Да тут и не костер нужен, а лесной пожар! А нас за нарушение маскировки оттянут через хер по-флотски!
— Так не получится, товарищ капитан! Высраться и не надуться! Или позиция, или маскировка. Их дело, в штабе, запрещать, а наше — проявить разумную инициативу, — сказал Казаков.
— Боюсь, как бы это не оказалось очередной комедией! Чтоб занять личный состав. Чтоб служба медом не казалась, — поддержал Теличко.
Синюк махнул рукой и, чтоб успокоить нервы, поехал в штаб…
Роскошные одежды генерала вызывали завистливое ошеломление.
Повара, связисты, писари, шоферы с трудом подавляли желание неотрывно смотреть в сторону начальства, переглядывались, делали большие глаза и одобрительно поднимали брови — вид генерала внушал глубочайшее уважение, чудотворно оживлял образ то ли комиссара, то ли полководца.
Весь в черной на меху коже, без знаков различия, в сероголубой папахе, с большим, невиданным пистолетом на поясе, высокий и издали красивый, генерал беседовал у вертолета с Жигаевым и офицерами штаба.
Жигаев стоял навытяжку, но не по-солдафонски, выкатив грудь и выпучив глаза, а каким-то неуловимым манером наклонившись чуть вперед, положением корпуса выражая необыкновенное внимание, с трудом сдерживаемый восторг общения и самозабвенную готовность сложить, если надо, голову. Позы начштаба и замполита были лишены такого столичного лоска, фигуры их выражали обыкновенное почтение.