Чтение онлайн

Он рванул дверь и побежал вниз по лестнице, когда услышал ее крик.

– Пьетро! – рыдала Элайн. – Бога ради, Пьетро!

Он побежал на этот крик. Они находились во дворе. Он замер на мгновение, глядя на то, что недавно было Андреа Синискола. На это обожженное, переломанное, окровавленное тело, все еще продолжавшее жить.

– Остановитесь! – закричал он. – Отпустите его!

Они с удивлением воззрились на него, но не стали возражать. Они сняли цепи, и Андреа рухнул лицом вниз.

Элайн бросилась к нему, упала на колени. Когда она подняла глаза на Пьетро, в них была смерть.

Он не мог видеть эти глаза.

Отвернувшись, он увидел закрытое вуалью лицо Зенобии, которая наблюдала за ними с балкона.

Андреа жил до середины дня. Сарацинский лекарь делал все, что было в его силах. Но ничто не могло спасти жизнь Андреа. Ничто. Даже молитвы Пьетро.

Он стоял на коленях перед образом Богородицы, когда в комнату вошла Элайн. Он не ощущал ни боли в руке, в которую вонзил кинжал человек, предавший его, ни боли в коленях. Он стоял на коленях перед алтарем целых пять часов, которые потребовались Андреа Синискола, чтобы умереть. Губы Пьетро двигались, шепча молитвы. Он ничего не видел и не слышал, даже когда Элайн занесла над ним кинжал.

Но Зенобия была начеку. Она возникла за спиной Элайн и поймала кисть ее руки как раз в момент, когда кинжал должен был поразить Пьетро. И только когда они обе рухнули на пол, он что-то услышал.

Он медленно обернулся и увидел двух женщин, борющихся на полу. Он бросился к ним, но оказался недостаточно проворен. Его ноги затекли от долгих часов стояния на коленях. К тому же он потерял слишком много крови.

Он увидел, как прекратилась борьба и одна из женщин поднялась на ноги.

Зенобия.

Она стояла, тяжело дыша и глядя на лежащую Элайн. Пьетро проследил за ее взглядом. Синие глаза Элайн были открыты. Но они ничего не видели. И никогда уже ничего не увидят. Пьетро, не веря своим глазам, смотрел на рукоятку своего сарацинского кинжала, торчащую в ее левой груди.

Он долго стоял так, пока все, что было перед его глазами, не поплыло. И комната, и Зенобия, и то, что осталось от Элайн, медленно заволокло туманом, и откуда-то издалека он услышал вскрик Зенобии.

Когда через сорок восемь часов он пришел в сознание, ему все рассказали. О том, как Элайн пыталась убить его и как Зенобия спасла его жизнь.

И вот тогда Пьетро, барон Роглиано, впал в такое отчаяние от горя, что Манфред, Уолдо и Рейнальдо вынуждены были привязать его к постели и по очереди дежурили около него.

Если бы не Зенобия, то он наверняка вовсе лишился бы рассудка. Она все время сидела рядом с ним и молилась о его выздоровлении.

Он никогда не узнал, что ему помогло больше – ее молитвы или ее великая любовь. Но что-то все же помогло.

Возможно, и то, и другое.

Пьетро медленно брел вдоль берега Волтурно. Он был одет в зеленый охотничий костюм, на его руке сидел сокол. Несколько впереди него ехал император с Пьеро делла Винья, рядом веселая компания знатных сеньоров и дам на отличных арабских скакунах, выращенных Фридрихом; все смеялись и пели. Рабы-мавры держали на поводках собак, другие сарацины вели охотничьих леопардов. Впереди шествовал императорский оркестр – человек двадцать негритят в алых одеждах, – они оглашали окрестности звуками рогов, барабанов и цимбал.

Некоторые из придворных играли на гитарах и лютнях. Солнце спускалось за деревья, воздух был напоен светом, музыкой и смехом.

Вот так с ним всегда, подумал Пьетро; можно вообразить, будто в жизни Фридриха нет места печали…

Глядя на императора, весело беседующего с верховным судьей империи, никому и в голову не могло прийти, что это веселье в Капуе происходит в разгар жестокой войны с Ломбардской Лигой, которую поддерживает Папа. Что его старший сын Генрих заключен им в тюрьму, потому что восстал против короны, что Фридрих так болезненно воспринял этот бунт против его императорской и отцовской власти, что отнял у Генриха даже его имя и передал его своему младшему сыну, которого год назад, в 1236 году, родила ему новая королева, Изабелла Английская. Мальчика все называли Генрих Второй. Но только не Фридрих. Он не делал различия, для него находящийся в заключении Генрих перестал существовать.

В последнее время между Пьетро и императором возникло некоторое отчуждение. Пьеро делла Винья, блестящий юрист, поэт, не имевший себе равных среди тех, кто писал на латыни, получивший титул логофета – “человека, который говорит от имени императора”, – стал во всех отношениях ближе к императору, чем Пьетро. Однако Пьетро должен был признать, что вина за возникшую холодность лежит целиком на нем. Фридрих по-прежнему относился к нему с большой любовью. Но император слишком стал уподоблять себя Богу, и это перестало устраивать Пьетро. Однако Фридрих по-прежнему беспокоился о его благополучии.

Когда Фридрих узнал о трагедии, случившейся в Аламуте, и о затянувшейся болезни Пьетро, он лично прибыл, чтобы увезти своего друга в Капую. И что было характерно для Фридриха, явился во всем блеске. Впереди ехали мальчики-негры, сотрясавшие небеса звуками барабанов и флейт. Сопровождал Фридриха весь императорский двор. А уж то, что следовало за ним, крестьяне Пьетро запомнили до конца своих дней: упряжки из четырех лошадей тащили огромные повозки с сокровищами, верблюдов под роскошными чепраками сопровождали бесчисленные рабы в шелковых туниках. Рабы-сарацины вели на цепях леопардов и рысей, обезьян и медведей, пантер и львов. Здесь был даже жираф, голова которого возвышалась над деревьями. Множество собак бегало взад и вперед, сопровождая процессию. В клетках, которые несли на своих плечах рослые негры, сидели соколы, филины, орлы, павлины, редкие сирийские голуби, белые индийские попугаи, африканские страусы, и завершал всю процессию слон с деревянной башенкой на спине, в ней сидели сарацинские лучники и трубачи. [47]

Пьетро слишком плохо себя чувствовал, чтобы оценить все это тщеславное представление Он знал, что Фридрих всегда путешествует так, даже при недалеких поездках. Он отправился вместе с императором в Фоджию, потом в Капую. Он был рад уехать из Аламута. Зенобия присмотрит за имением. У него было чувство, что он никогда в своей жизни не захочет вновь увидеть эту виллу, связанную с такими ужасными воспоминаниями.

Потом Пьетро сражался в войнах, которые вел Фридрих, выступал как его советник. Он был свидетелем победы императора при Кортенуово и после этого участвовал в триумфальном шествии, в ходе которого слон Фридриха тащил по улицам колесницу города Милана с пригнутым флагштоком. Но больше всего Пьетро взволновал вид Пьетро Тьеполо, подесты Милана, привязанного к этому флагштоку, а также прочно захваченных в плен главарей мятежников, которых вели в цепях вслед за этой колесницей.

Такое варварство казалось Пьетро недостойным столь великого императора. Сам Пьетро был чрезвычайно чувствителен к проявлениям варварства. Он не мог забыть, как сам поддался варварскому обычаю, и не мог простить себе этого.

Но, поскольку Фридрих являл собой образец для всей империи, в нем это было особенно ужасным. Это стояло в одном ряду с тем предрассудком, из-за которого император отказался лечь в постель с Изабеллой, сестрой Генриха III, короля Англии, в ночь их бракосочетания. Он ждал до середины следующего дня, до определенного часа, который провидец Майкл Скотт определил как благоприятный, после чего Фридрих передал ее сопровождавшим императрицу женщинам, сказав, что она понесла сына. В тот же день он написал письмо с сообщением об этом событии ее брату королю Генриху III. И самым потрясающим было то, что это оказалось правдой!