Чтение онлайн

ТУЧИ НА ЭКОНОМИЧЕСКОМ горизонте России начали сгущаться еще весной 1998 года. Немногие могли предсказать грозу точнее, чем Джордж Сорос. Сползание в экономический кризис началось с проблем на фондовых рынках Юго-Восточной Азии. Международные инвесторы стали выводить капитал с этих рынков, а заодно и с российского. Это совпало с падением мировых цен на нефть, которая была главным источником государственного дохода России. В январе 1998 года цены снизились до 15 долларов за баррель — самой низкой отметки с 1994 года. К августу нефть стоила уже 13 долларов.

Между тем российское правительство практически не собирало налогов, поскольку предприниматели не спешили декларировать прибыль. В мае Дума, большинство в которой составляли коммунисты, нанесла очередной удар по иностранным инвесторам, введя ограничения на участие “нерезидентов” в одном из главных российских ресурсов — энергетической монополии РАО ЕЭС, тем самым сильно уменьшив привлекательность российского фондового рынка в целом. После этого никто не выразил желания принять участие в торгах на аукционе по продаже “Роснефти”, последней крупной нефтяной компании, находившейся в руках государства. Долг по невыплаченным зарплатам изнурял правительство — горняки устраивали акции протеста, блокируя железнодорожные пути.

Чтобы увеличить государственные доходы, правительство начало выпуск ГКО — краткосрочных рублевых облигаций государственного займа. Но так как риск существенно возрос, держатели ГКО требовали все более высоких процентных ставок, которые к концу лета достигли уже 150 % годовых. Чтобы платить по процентам, государству приходилось выпускать все больше и больше облигаций, тем самым все крепче затягивая петлю на собственной шее.

Руководители российской экономики были убеждены, что если дела пойдут совсем плохо, то Запад придет на помощь, как это произошло в 1994 году в Мексике. У России слишком много атомных бомб, чтобы допустить здесь экономическую катастрофу, полагали они. И продолжали выпускать ГКО и изводить Международный валютный фонд просьбами о новых займах. Как впоследствии сказал Анатолий Чубайс, который по-прежнему был неофициальным лидером экономической команды Ельцина: “Мы кинули Запад” на 20 миллиардов долларов, потому что “у нас просто не было другого выхода”.

Джордж Сорос был хорошо знаком с этой ситуацией, потому что однажды сам одалживал России деньги, чтобы поддержать правительство на плаву между очередными западными вливаниями. В самом начале августа, когда дефицит ликвидности на короткое время парализовал российский межбанковский рынок, Сорос понял, что настало время бить тревогу.

13 августа 1998 года он опубликовал открытое письмо в “Финаншл Таймс”, которое начиналось так: “Ситуация на российском финансовом рынке стала окончательно неуправляемой”. Чтобы избежать катастрофы, он посоветовал российскому правительству “умеренно” — на 15–25 процентов девальвировать рубль и создать промежуточную валюту наподобие той, которая существовала в первые годы Советсой власти — золотой рубль, жестко привязанный к курсу доллара, который был бы гарантирован еще одним чрезвычайным западным вливанием в российскую казну в размере 50 миллиардов долларов.

Джордж просто хотел дать совет и привлечь внимание Запада к этой проблеме. Но его письмо сработало как спичка, поднесенная к пороховой бочке: акции на московской бирже резко упали, а цена доллара пошла вверх. 17 августа Центробанк уже не смог поддерживать курс рубля. Цены на розничные товары резко взлетели. Люди лихорадочно пытались обменять рубли на доллары. Из регионов пошли сообщения о нехватке продуктов, потому что обезумевшие толпы скупали все подряд. Россияне выстраивались в очереди в банки, чтобы забрать свои сбережения. Но так как правительство не смогло выполнить обязательства перед банками по ГКО, то и там не оказалось наличности. Банки рушились один за другим. 23 августа Ельцин отправил в отставку пятимесячное правительство Кириенко, которого население ассоциировало с командой Немцова-Чубайса и считало виновным в кризисе.

Когда дым рассеялся, несколько крупных банков практически улетучились, а вместе с ними и сбережения миллионов вкладчиков; сотни тысяч людей остались без работы. Иностранные инвесторы потеряли около 33 миллиардов долларов, из которых 2 миллиарда потерял сам Джордж Сорос.

АВГУСТОВСКИЙ ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС не особенно затронул бизнес Бориса; у него не было своего банка, а нефтяная компания получала прибыль в долларах. Поэтому девальвация даже была ему на руку.

Но в политическом плане это была катастрофа.

После двух неудачных попыток получить одобрение Думы, чтобы вернуть Виктора Черномырдина на пост премьер-министра, Ельцин встал перед выбором: распустить Думу и объявить новые выборы, что неизбежно закончилось бы победой коммунистов, или уступить коммунистам премьерское кресло. Конфронтация продолжалась почти три недели. Наконец, обе стороны согласились на компромиссную фигуру — шестидесятивосьмилетнего министра иностранных дел Евгения Примакова, бывшего начальника Службы внешней разведки (СВР), которого за спиной насмешливо называли “Примусом”. Напоминая видом и манерами члена Политбюро брежневского призыва, он излучал подзабытую за пятнадцать лет ауру эпохи позднего застоя. Ельцин рассматривал Примуса как промежуточную фигуру, которая давала ему возможность передохнуть и пережить кризис. Назначая его главой правительства, президент взял с него честное слово, что в 2000 году они “вместе найдут молодого сильного политика”, поддержат его на президентских выборах, а потом “вместе уйдут на покой [и будут] ловить рыбу”, - пишет Ельцин в мемуарах.

Впервые после распада Советского Союза правительство возглавил человек, который не был ни демократом, ни реформатором, ни “западником”. Ветеран разведки, с тоской вспоминавший о былом имперском величии СССР, Примаков видел в США главного геополитического соперника, а вовсе не центр демократической цивилизации, к которой Россия примкнула после падения коммунизма. Еще со времен своей работы в КГБ он был дружен со многими антиамериканскими диктаторами — от Саддама Хуссейна до Слободана Милошевича.

В экономической сфере он тяготел к социалистической модели, где доминирует государство. Правам и свободам он предпочитал безопасность и порядок. Он боялся свободной прессы. Объявляя амнистию для ста тысяч заключенных, он сказал: “Мы освобождаем места для тех, кого собираемся посадить за экономические преступления”, чем нагнал страху на все деловое сообщество.

Примаков был заклятым врагом Березовского. Для него Борис, как никто другой, олицетворял скверну капитализма. Но это была не просто классовая ненависть — уже несколько лет между ними происходил острый конфликт в связи с “Аэрофлотом”, российской национальной авиакомпанией.

“АЭРОФЛОТОМ” БОРИС НАЧАЛ интересоваться давно. Из всех советских предприятий эта компания, пожалуй, была больше прочих нашпигована сотрудниками спецслужб. Каждый, кто осмелился бы приватизировать государственную авиакомпанию, должен был быть готовым к противоборству с тремя могущественными ведомствами — ФСБ, СВР и ГРУ.

Но Бориса это не отпугнуло. Удобный случай представился в конце лета 1995 года, когда вместо прежнего советского директора руководить российскими авиалиниями Ельцин поставил маршала авиации Евгения Шапошникова, министра обороны при Горбачеве. Будучи новичком в деловой сфере, Шапошников попросил Березовского помочь наладить работу авиакомпании: в тот год 110 самолетов “Аэрофлота” перевезли три с половиной миллиона пассажиров в 102 государства с убытком в несколько миллиардов долларов.

Рассчитывая со временем приватизировать “Аэрофлот”, Борис привлек к управлению авиакомпанией свою лучшую команду менеджеров во главе с Николаем Глушковым, ведущим экономистом “Логоваза”.

Когда в феврале 1996 года Глушков появился в “Аэрофлоте”, он пришел в ужас, обнаружив, что “шпионская проблема” была гораздо серьезнее, чем можно было предположить.

Как и все государственные службы во времена шоковой терапии в 1991–1995 годах, российские спецслужбы, предоставленные самим себе, действовали практически бесконтрольно и плохо финансировались. Предприимчивые разведчики, оставшиеся в “Аэрофлоте” с советских времен, превратили государственную авиакомпанию в дойную корову; из средств “Аэрофлота” финансировались шпионские операции и тысячи сотрудников по всему миру.