Чтение онлайн

В то время, как лорд Дженнер совещался со своим дядей, воспитателем и старым сообщником всех своих преступлений, леди Гермина Дженнер сидела в комнате Лилианы возле маленького столика, на котором горела высокая серебряная лампа, и громко читала главу из Евангелия, чем неизменно заканчивался день на этой половине дома маркизов Бессон-де-Риб.

В большом низком кресле у окошка, выходящего в залитый лунным светом цветочный сад, дремала, откинув золотистую головку на мягкую спинку, Матильда, видимо истомлённая. А на голубой атласной кушетке, по другую сторону столика, лежала, прикрытая лёгким шёлковым одеялом, маркиза Лилиана, рядом с маленькой изящной кроваткой из серебряной проволоки, с кружевными занавесками и атласными бантами.

Тут же, на полу возле этой роскошной детской постельки с шёлковыми матрасиками и тончайшим батистовым бельём, свернувшись на великолепной тигровой шкуре с рубиновыми глазами и золотыми когтями, спала молодая негритянка, нянька наследника имени и всего состояния маркизов Бессон-де-Риб, единственная прислужница, допускаемая в комнату матери маленького Рауля-Роберта.

Бледное и изменившееся лицо Лилианы слишком ясно говорило о перенесённых страданиях, омрачивших не только её сердце, но и рассудок. Правда, её состояние нельзя было назвать сумасшествием в общепринятом смысле этого слова, но всё же это состояние было, несомненно, душевной болезнью. Боязнь таинственных врагов, преследования которых молодая женщина смутно чувствовала во всех несчастьях, обрушившихся на семью её мужа, — всё это приковывало Лилиану к колыбели ребёнка, с которым она не смела расставаться даже в те часы, которые проводила у памятника своему покойному мужу, где она просиживала целые часы.

Молодая вдова оставалась спокойной только в окружении знакомых людей, к которым сохранилось полное доверие в её помрачённой душе. Их было очень немного: Матильда, Гермина, старый Помпеи с внуком и его молодой женой, ставшей нянькой маленького Рауля, и ещё два-три человека прислуги. Немногочисленность этих доверенных людей накладывала на них очень тяжёлые обязанности, так как Лилиана была покойна, только видя вокруг себя постоянную охрану.

Особенно тяжело приходилось бедной Матильде, в обществе и в утешениях которой разбитый горем отец нуждался не меньше, чем осиротелая сестра и маленький племянник, и которая в то же время оставалась единственной фактической хозяйкой в громадном и богатом барском доме. Только благодаря помощи Гермины Матильда могла справляться со своими многочисленными и разнообразными обязанностями. Когда же бедной Лилианой овладевало периодически повторяющееся волнение, доходившее временами до ужасающих нервных припадков, Матильда положительно из сил выбивалась, проводя дни и ночи в комнате больной.

Последние недели были особенно тяжелы для Лилианы. Дней шесть тому назад, Бог весть почему, ею овладело лихорадочное беспокойство, сопровождаемое усиленным страхом, доходящим до болезненных галлюцинаций. Больной повсюду чудились похитители, стремящиеся вырвать из её рук малютку-сына. Припадок продолжался необычайно долго, почти шесть суток, причем обыкновенные средства успокоения не имели никакого влияния. В сердце родных бедной Лилианы начала уже закрадываться боязнь полного помешательства.

Матильда уже собиралась вызвать депешей из Сан-Лучии отца Лилианы, — но припадок окончился так же неожиданно, и, по-видимому, беспричинно, как и начался. И таким же образом, как и все прежние. Измученную Лилиану внезапно сломил глубокий сон, после которого она поднялась с постели страшно разбитой и ослабевшей, но спокойной.

Не зная, насколько можно доверять успокоению Лилианы, Матильда не решалась оставить её на ночь одну, хотя и чувствовала себя совершенно истощённой пятью бессонными ночами. Тогда-то и вызвалась Гермина заменить свою подругу в заботе о Лилиане, которую она давно уже считала родной и любила как собственную сестру.

Получив разрешение мужа провести ночь у Лилианы, Гермина наскоро переоделась в лёгкий батистовый шлафрок и настояла на том, чтобы Матильда улеглась в покойное кресло подремать, а сама села читать Евангелие Лилиане, неподвижно лежащей на своих кружевных подушках, кажущихся менее белыми и прозрачными, чем её прелестное бледное личико с глубоко ввалившимися бархатными глазами, кажущимися ещё ярче и блестящее от окружающих их широких теней…

Окончив чтение, Гермина осторожно закрыла книгу. На мгновение взгляд молодой женщины остановился на лице Матильды, крепко спящей, раскинувшись в низеньком покойном кресле. Как изменилась прекрасная подруга леди Дженнер!.. Гермина невольно вздрогнула, впервые заметив эту перемену. От задорной, жгучей, вызывающе-смелой красоты Матильды и следа не осталось… Её сверкающие красным золотом волосы уже не рассыпались капризными локонами по беломраморным плечам. Туго заплетённые в две толстые косы, они сползли с белого пеньюара и легли на синий бархатный ковёр, как две золотые змейки… Эта ли гладкая причёска изменила прекрасное лицо Матильды, придавая выражение тихой покорности и кроткой печали этому похудевшему личику с прозрачной, ослепительно белой кожей и нежным румянцем, всегда сопровождающим рыжие волосы?.. Гермина залюбовалась на спящую, впервые замечая разницу в характере её красоты.

Ей живо припомнилась первая встреча с этой златокудрой красавицей, на благотворительном костюмированном балу в городской ратуше. Тогда Матильда была в костюме вакханки, с венком из виноградных гроздьев на распущенных волосах. Яркие пурпурные губы, полураскрытые в лукавой и кокетливой усмешке, теперь крепко сжались заботой и горем, образуя страдальческую складку в углах рта. Ослепительно белый лоб прорезала тонкая поперечная морщинка, проведённая неумолимым резцом времени и горького опыта… А глаза, — эти страстные огневые сапфировые звезды, оттенённые чёрными бархатными и пушистыми длинными ресницами, уже не глядели смелым, вызывающим судьбу, как и людей, взором… Они не померкли, хоть и покраснели от пролитых слез, но приняли выражение глубокой покорности Высшей Воле.

Взгляд Гермины скользнул по крепко спящей молодой негритянке, и остановился на неподвижном, смертельно бледном лице Лилианы… Это прелестное личико изменилось ещё больше… Совсем недавно жизнерадостное и свежее, как только что распустившийся розовый бутон, оно стало бледно и мертвенно, как полузавядшая лилия. А выражение! Давно ли эти губы умели только улыбаться в детски-счастливом наслаждении жизнью, а теперь… Какое страдальческое, напуганное и беспомощное выражение застыло на этом юном лице.

Вдруг громадные, глубокие глаза раскрылись, и больная проговорила чуть слышно:

— Гермина, чья-то злая воля преследует нас… Кому-то нужно истребление нашей семьи… Я это чувствую ясно… Но кому?.. Кому?.. — мучительно повторила она.

Гермина подошла к кушетке и нежно сжала руку больной.

— Ты ошибаешься, — ответила она на знакомые слова, повторяемые после каждого припадка. — Не злая воля, а злой рок преследует семью твоего мужа… Против злого рока защита одна: Господь Бог. Молится надо, Лилиана!..

Лилиана медленно подняла свою прозрачную руку и тихо перекрестилась.

— Я молюсь, Мина… Да и можно ли было бы жить без молитвы? Но именно после молитвы мне ясней всего кажется то, чего я не умею сказать…

— Что же тебе кажется, Лили? — спросила Гермина, невольно понижая голос и наклоняясь к больной, лежащей по-прежнему не шевелясь под своим голубым одеялом. — Скажи мне, Лили, что тебе «кажется», если тебя не слишком волнует этот разговор… Иногда легче делается, когда выскажешься…

Лилиана понизила голос.

— Говори тише, Мина… Не разбудить бы нам Матильду. Бедняжка так устала возле меня… Я ведь понимаю, как тяжело вам сидеть здесь, возле меня, день и ночь.

Гермина провела рукой по горячему влажному лбу подруги и поспешно заговорила, чтобы отвлечь её внимание от мрачных мыслей:

— Как ярко светит луна… Её лучи ярче света, падающего из окон кабинета моего мужа… Как он, однако, засиделся со своим гостем…

Лилиана приподнялась так быстро и неожиданно, что Гермина вздрогнула и остановилась. Широко раскрытые глаза больной уставились на красную полосу окна, светившегося вдали, по другую сторону громадного цветника, разделяющего оба корпуса обширного здания, загибающегося в форме «покоя».