Сатирикон и сатриконцы
Шрифт:
Ба-бах!
— Ого. — вздрогнул я, — шрапнелью ахнули.
Ее серый лукавый глаз глянул на меня с откровенным сожалением:
— Знаешь, если ты не понимаешь — так уж молчи. Какая же это шрапнель? Обыкновенную трехдюймовку со шрапнелью спутал. ТЫ знаешь, между прочим, шрапнель, когда летит, так как-то особенно шуршит. А бризантный снаряд воет, как собака. Очень комичный.
— Послушай, клоп, — воскликнул я, с суеверным страхом оглядывая ее розовые пухлые щечки, вздернутый носик и крохотные ручки, которыми она в этот момент заботливо подтягивала спустившиеся к башмачкам носочки. — Откуда ты все это знаешь?!
— Вот комичный вопрос, ей-богу! Поживи с мое, не то еще узнаешь.
А когда мы возвращались домой, она, забыв уже о «реагировании Ватикана» и «бризантных снарядах», щебетала, как воробей, задрав кверху задорный носик:
— Ты знаешь, какого мне достань котеночка? Чтоб у него был розовенький носик и черные глазки. Я ему голубенькую ленточку с малюсеньким таким золотым бубенчиком привяжу, у меня есть. Я люблю маленьких Котенков. Что же я, дура! Я и забыла, что мой бубенчик был с маминым золотом в сейфе и коммунисты его по мандату комфина реквизировали!
По зеленой молодой травке ходят хамы в огромных тяжелых сапожищах, подбитых гвоздями.
Пройдут по ней, примнут ее.
Прошли — полежал, примятый, полураздавленный стебелек, пригрел его луч солнца, и опять он приподнялся и под теплым дыханием дружеского ветерка шелестит о своем, о малом, о вечном.
1921
Почтовый ящик «Сатирикона»[1]
В пространство. — Л. Новиц-му.
«Пока посылаю пустячки», — написали вы и приложили рукопись в триста строк.
Так, некто, которому с крыши строящегося дома посыпались на голову кирпичи, с неудовольствием сказал:
— Как нынче пыльно!
В пространство. — Дику.
Есть громадное мировое пространство… И в нем вращается маленький затерянный Дик, который сочиняет:
Целый день болтает Дума, А до дела все нейдет…
Какая унылая, беспросветная жизнь в России: плохая Дума, дубовые стихи… И серый дождь тоскливо льет в окна… Дик! Не надо стихов.
Москва. — Н.Р.К.
Можно было придумать рассказ, но не писать его. Даже можно бы и написать, но не посылать. В крайнем случае, можно было бы послать, но только не в редакцию «Сатирикона»…
В пространство. — Дьякону Н.
«Будучи обременен многочисленной семьей, хочу немного подработать на стороне и посему прилагаю стишки».
Что бы сказал о. дьякон, если бы редактор «Сатирикона», будучи обременен многочисленной семьей и желая подработать на стороне, начал бы служить панихиды и ходить с водосвятием?
Гороховая. — Леонардо.
«Посылаю и я стишки… Куда конь с копытом, — пишет Леонардо, — туда и рак с клешней. Не пригодятся ли?»
С благодарностью жмем вашу клешню, но стишки не подойдут. Не такие это стишки, чтобы они подходили.
Москва. — Наутилусу.
«А вот я решительно не боюсь вашего почтового ящика», — храбрится Наутилус, в доказательство чего и посылает краденые и просто слабые мелочи.
Есть люди, которых почтовый ящик запугает только тогда, когда он — из жести, и редактор запускает этим ящиком в головы неудачливым авторам.
Нижегородок., 7. — Дуд.
Слабо. Считаем долгом разъяснить вам, что глаза не могут быть конечностями человеческого тела, даже в том случае, если они навыкате.
В пространство. — Диме.
Дима пишет:
Я к вдове частенько хаживал,
И, пришедши от вдовы.
Часто я сижу и думаю:
Не сносить мне головы…
А вы перестаньте думать: тогда голове сносу не будет!
Одесса — Лукасу.
Порнографич. вещей не печатаем. Рассказ «Бомонд» разорвали пополам. Получившиеся два «демимонда» бросили в корзину.
Галерн. — Шекспиру.
Очень слабо.
Садовая, 71. — Казн.
Вы пишете как Шекспир.
Невский, 69. — Лоеву.
Лаев в препроводительном к скучнейшему рассказу письме, между прочим, пишет:
«За гонорар я молчу…»
Сообщите, за какой гонорар вы молчите? Если за небольшой, то мы, может быть, сойдемся.
Москва. — Горошин.
«Идти на компромисс» — вовсе не значит «компрометировать». В целях нашего самообразовани можем сообщить, что: компримарий, компресс, экспресс и конгресс — понятия столь же далекие от «компромисса», как и вышеуказанное…
В пространство. — Лягушонку.
Вы заняли двусмысленное положение: как для простого лягушонка — написано хорошо, а для сотрудника «Сатирикона» — очень плохо.
Б.-Московская. — Рудольфу.
Вы пишете в рассказе: «Она схватила ему за руку и неоднократно спросила: где ты девал деньги?»
Иностранных произведений не печатаем.
Калуга — Н.Н. Р-есу.
«Прочел. — пишете вы, — «Яму» Куприна. Выпуск очень интересный…»
А читали вы «Горе от ума»? Хорошенькая брошюрка.
Одесса, Пушкинская. — Зу-дзе.
«Как известно, — пишете вы, — лошади более всего предпочитают голубой и белый цвета».
Боже ты мой! Да кому же это известно? Какая лошадь могла сообщить вам об этом?
Уг. Садов, и Екатерингофск. — Ж. Ско-му.
«Горю желанием, — сообщает Ж. Ск-ий, — ознакомиться с мнением «Сатирикона» о гомосексуализме».
Почему «Сатирикон»? Почему о гомосексуализме? Почему горите? Расцвело ли уже многолетнее растение в вашем огороде, именуемое бузиной? Как поживает ваш дядюшка в Киеве?
В пространство. — Поэтессе-юмористке.
Вторая строфа «сочинения стишки, которые я сделала»:
Так же входят бары в зал.