Чтение онлайн

Мальчик идет в сумраке поля по широкой серой ленте дороги; прямая, точно шпага, она вонзается в бок города; неуклонно направленная могучей незримой рукою. Деревья по сторонам ее – точно незажженные факелы, их черные большие кисти неподвижны над молчаливою, чего-то ожидающей землей.

Небо покрыто облаками, звезд не видно, теней нет, поздний вечер печален и тих, только медленные и легкие шаги мальчика едва слышны в сумеречном, утомленном молчании засыпающих полей.

А вслед мальчику бесшумно идет ночь, закрывая черной мантией забвения даль, откуда он вышел.

Сгущаясь, сумрак прячет в теплом объятии своем покорно приникшие к земле белые и красные дома, сиротливо разбросанные по холмам. Сады, деревья, трубы – все вокруг чернеет, исчезает, раздавленное тьмою ночи, – точно пугаясь маленькой фигурки с палкой в руке, прячась от нее или играя с нею.

Он же идет молча и спокойно смотрит на город, не ускоряя шага, одинокий, маленький, словно несущий что-то необходимое, давно ожидаемое всеми там, в городе, где уже тревожно загораются навстречу ему голубые, желтые и красные огни.

(По М. Горькому)

Лето выдалось дождливое. Травы и хлеба дурели от перепоя, перли в рост и не вызревали. Потом травы остановились, густым разноцветьем придавило их, и они унялись, перестали расти.

И сделалось видно высокую рожь со сплющенным колосом. Она переливалась под ветром, шумела молодо и беззаботно. Но однажды налетела буря с крупным дождем и градом. Еще жидкую и нестойкую рожь на взгорьях прижало к земле. «Пропало жито, пропало!» – сокрушались мужики. Горестно качали они головами и вздыхали, как вздыхают люди, утратив самое для себя дорогое. Из древности дошла до нас и еще, слава Богу, жива в крестьянах жалость к погибающему хлебу, основе основ человеческой жизни.

После бури, как бы искупая свой грех, природа одарила землю солнечными днями. Рожь по ложкам и низинам стала быстро белеть, накапливать зерно и знойно куриться. А та, на взгорках, все лежала вниз лицом и ровно бы молилась земле, просила отпустить ее. И были провалы в густой и высокой ржи, словно раны. День ото дня все горестней темнели и запекались они в безмолвной боли.

Пригревало и пригревало солнце. Сохла земля в поле, и под сваленной рожью прела она, прогревала стебли, и они по одному твердели, выпрямлялись и раскачивали гибко согнувшиеся серые колосья.

Ветром раскачивало рожь, сушило, гнало ее волнами, и вот уже усы пустили колосья, накололи на них солнце.

Раны на поле закрылись, ровное оно сделалось, безоглядное.

Катились беловатые, будто вспененные на хребтах, волны, и среди них озерной, стоялой водою все еще несмело шевелилась рожь, поднявшаяся с земли. Но через неделю-две вовсе слижет зеленые проплешины и сольется поле во едином расчесе, в единый колос встанут хлеба, начнут шуметь полновластно, широко, зазвенят отвердевшим зерном и, радуясь хлебу, жизнестойкости его, хвалить будут его крестьяне, как верного друга: «Сильный колос! Взнял себя с земли!»

(По В. Астафьеву)

На улице еще по-зимнему холодно, а нет-нет да и порадует весна своими первыми приметами.

Вот и четверг удался солнечным, и заговорила, застучала, запела капель. У угла дома на Базарной площади, рядом с автобусной остановкой, целая лужица накапана. И вот радуются в ней воробьи, вот радуются: и пьют, и чистятся, и даже ухитряются помыться. А разве в такой толчее как следует помоешься: лужица маленькая, а любителей помыться не один десяток собралось. Вот и приседают они. А другие наберут воды в клювик и… раз ее под перо, раз – под крыло. Хорошо!

Радуются воробушки теплу и солнцу. А люди… Люди спешат, бегут мимо, им не до этого. Хоть бы остановились на минутку, отвлеклись, полюбовались, улыбнулись простенькой птичьей радости. Нет, некогда. А одна женщина с тяжелой сумкой в руках чуть не наступила на них. Воробьи дружно вспорхнули у ее ног, простучали мокрыми крыльями, испугав ту женщину.

О весне напомнил и таремский мальчонка лет десяти. Он катался с гор вместе с ребятами и уже изрядно нападался. А тут еще и на моих глазах так упал, что с головой зарылся.

– Весь в снегу! – удивился я.

– Вот и не весь! – он поднял голову из сугроба и улыбнулся.

И точно не весь: глаза не в снегу, а еще веснушки на лице, а их так много, этих крохотных солнышек – все лицо в них. Видно, ни мороз их не берет, ни снег к ним не пристает. Он встал и начал отряхиваться. «Рано, брат, тебя весна так разукрасила», – весело подумал я. Люблю вот таких русских мальчишек: деревенских, конопатых, они обычно добрые, открытые, доверчивые.

А на днях увидел лист земляники. На склоне оврага лыжи спустили снег, и на обнаженной земле рядом с блеклым кустиком дикого клевера выглянул лист земляники. Зеленый, свежий, живой. И на душе стало радостно. Знать, и мороз нипочем: не обжег холодом, не заморозил. На белом снегу он – диковинка необыкновенная. Осторожно сорвал тот листик с резными краями, положил в блокнот и привез домой. Снег обтаял, и он, умытый, свежий, приятно напомнил, что впереди весна и тепло.

Деревья начали чиститься еще в декабре, когда роняли на ледяном ветру сухие сучки и ветки. Их было так много, что они и сейчас то и дело встречаются на снегу, только успевай откидывать с лыжни.

А в феврале полетели с берез первые берестяные полоски, легкие, невесомые. Потом побелятся бетулином и станут такими чистыми – не притронься. И осинки принарядились. Они тоже освободились от сухих сучьев и зеленятся вовсю. Вы, наверное, заметили, как блестят их стволы даже в голубом сумраке. А уж на солнце! И ольхи изменились: стали вон какими шоколадными, и все в сережках. Звенят ими, шепчутся, поют. Не заметишь, как полетит в талую воду ее золотистая пыльца. А в веточках сосен уже начинают светиться серебром первые крупинки февральской смолы.

Прихорашиваются все деревья в феврале, а пуще всех березка-модница. То она зарей умоется и в иней разрядится, то снегом обсыплется, то вдруг вся обольется солнцем. А сейчас еще и закудрявилась сережками: вон какой стала густой и кудрявой ее вершина, и уже вишневеют ветки – издалека заметишь.

А это что качается, такое белое между ветками, будто снежный гамачок? Это же гнездо иволги, все в снегу. Она строит его не в развилке, а между ветками натягивает, чтобы даже кошка не могла забраться. Осторожная птица – ничего не скажешь. Но иволги прилетят сюда в мае, когда лес оденется листвой. А сейчас летят в березовые рощи полакомиться почками, крупнеющими день ото дня, синицы, чечетки и даже тетерева. И приятно услышать за барабанной дробью дятла-телеграфиста звонкую песню синиц и еще робкую запевку овсянки.

У каждой птицы свой голос. А самый, пожалуй, печальный – у чибиса. Это тревожная просьба не подходить, отойти от сырого луга. Ведь тут все у него: дом, семья, счастье. Вот и вьется над головой, старается заглянуть нам в глаза и умоляет: «Милые!.. Милые!..»

У меня с чибисами была однажды нерадостная встреча. Уже сошли снега, недели две стояло тепло, прилетели жаворонки, скворцы. И вдруг ударил мороз, заснежила, закрутила снова метель.

Полем, мимо прошлогоднего ржаного омета, я направился в лес. Вдруг от омета, с подветренной стороны, один за другим поднялись в снежное небо чибисы, большая чибисовая стая. Я быстрехонько отбежал от омета, чтобы они смогли снова укрыться. Да куда там, хотя и сделали над ним круг. А сколько тревоги было в их крике! Я помню его и сейчас: «Куда нам?.. Куда нам?..» Холодный ветер относил их в сторону, острый снег бил в крыло. А они летели и кому-то все жаловались: «Куда нам?..» А куда летели, если кругом снег и не было конца метели.