Чтение онлайн

Несколько секунд он безуспешно боролся с этим чувством, а потом схватил Катю за плечи и стал трясти ее так, что голова женщины моталась вначале вперед, а потом назад.

— Отпусти меня, у меня будут синяки на руках! — испугалась она.

— Заткнись! Тебе говорю, заткнись! Или я тебе шею сверну! — крикнул он.

Женщина взглянула на него и неожиданно обмякла у него в руках как жертва.

— Сверни! Сверни! — горячо прошептала она.

Она откинулась назад и запрокинула голову. Увидев ее шею, ту самую которую он недавно целовал, Гаврилов очнулся. Он выругался длинно и грязно и оттолкнув женщину, заходил по комнате. Он подошел к бару, достал початую бутылку коньяка и сделал несколько крупных обжигающих глотков. «Дрянь!

Фальшивка!» — пробормотал он, и непонятно было, к чему относятся эти слова — к женщине или к коньяку.

Катя сидела на полу, поджав под себя ноги, и раскачивалась взад и вперёд.

В ее движениях, нелепых и неосознанных, была детская попытка убаюкать себя.

— А мое положение ты понимаешь? — вдруг быстро, продолжая раскачиваться заговорила она. — Ничего стабильного, постоянного, всё шатко. Тебя дома жена ждёт, а я кто? Завтра бы я ходила опухшая, беременная, ты бы стал мной брезговать. Ты даже уши себе одеколоном протираешь, я знаю… Мудак чистоплюйский, микробов боишься… Нашел бы себе кого-нибудь моложе, унесся к ней, а я одна и с мокрыми пеленками? Кому я тогда буду нужна? Мне даже каши не на что будет купить.

— Денег я тебе не даю? — вспылил Гаврилов. — Каши тебе купить не на что?

Тебе? Кому ты это говоришь? Мне? Да я тебе всю квартиру барахлом забил! На одни эти чертовы розы кашу год можно жрать! Ты думаешь, потому его прикончила что денег нет? Да просто связываться не захотелось — так и скажи.

Он схватил с подоконника вазу с розами, швырнул ее пол и стал топтать цветы ногами. Но злобы — настоящей злобы — уже почти не было, одна только фальшь. Вскоре он остановился и, тяжело дыша, опустился в кресло.

Гаврилов точно не помнил, столько он так просидел, а потом поднял глаза и увидел, что Катя смотрит на него. Она смотрела на него робко, смиренно как смотрела, как когда-то, когда их роман, не сожительство еще на том этапе только начинался. Гаврилов почувствовал, что захоти он, он сможет сейчас остаться у этой испуганной, растерянной женщины, которая убила своего ребенка потому только, что он был еще слабее, чем она сама, и никого не было рядом чтобы ее остановить. И еще Гаврилов почувствовал, что не улети он в Челябинск а останься в Москве, ребенок выиграл бы свой бой, и слабая мятущаяся женщина смирилась бы и пошла бы по дороге, по которой шли до нее тысячи других. Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Его игра была сыграна, не начавшись.

Ребенок, этот счастливый везунчик, отправился в ведро или куда они там отправляются? Почему везунчик? Да само появление ребенка было почти чудом учитывая обычную осторожность Кати.

— Послушай, а вот сегодня… зачем ты мне сказала об аборте? Ну сделала бы и сделала. Нет, тебе хотелось унизить меня, хотелось, чтобы мне было больно? – поинтересовался он.

— Отстань от меня! Уходи! Я думала, пожалеешь, а ты терзаешь…

Гаврилов встал.

Катя вздрогнула, шагнула к нему, чтобы удержать, но вместо этого крикнула:

— Уходи и больше не приходи! Слышишь! Никогда!

Гаврилов обулся, снял с вешалки плащ, поднял чемодан и, ощущая себя театральным страдальцем, вышел на площадку. Лифта он ждать не стал — спускался по лестнице. А она всё бежала за ним по ступенькам и не то кричала, не то бормотала:

— Да постой же! Никогда больше не приходи, убирайся! Вон пошел, вон! Да постой ты!

1999

Я, Абу-Аях, сын Гырки, сижу у костра и поджариваю мясо. Старый олень умирал в лесу, напоровшись на сук, но я, Абу-Аях, нашел его прежде, чем он испустил дух. Я ем мясо и вытираю жирные пальцы о свои волосы… Я пьян от сытости и счастлив.

Теперь я пою — я, Абу-Аях, сын Гырки. Пою и бахвалюсь, чтобы другие, слыша мою песню, собирались к костру и я бросал им куски мяса и кости.

Когда мое горло устанет от песни и луна откроет свой глаз, я пойду в пещеры и буду любить женщин моего народа. Любить их неутомимо, ибо я силен. И все женщины моего народа понесут от меня, Абу-Аяха, сына Гырки. А потом я лягу спать у входа в пещеру и положу рядом свой топор, которым я раздробил лапы и голову медведю. И горе тому, кто захочет разбудить меня!

Когда же настанет время, я, Абу-Аях, сын Гырки, вместе с сотней моих сыновей, которых родят мне женщины моего племени, пойду дальше и мы пройдем во всей земле. И весь мир станет мной — Абу-Аяхом.

И так будет много, много весен…

Потом же я, Абу-Аях, сын Гырки, стану седым как лунь, мое дыхание сделается смрадным, речь неразборчивой и даже малые дети будут отталкивать меня от котла. Тогда сыновья мои положат меня на сани и отвезут в лес.

И там в лесу я замерзну — замерзнет дыхание, замерзнут глаза, как замерз когда-то мой отец, которого я отвез в лес на санях, когда настал его час.

Но это будет еще нескоро. Пока же я, Абу-Аях, ем мясо и вытираю жирные пальцы о свои волосы.

Я, Абу-Аях, сын Гырки, спел.

Искра отрывается от общего пламени костра, взмывает и летит. Если на ее пути попадется стог сена или смолистая хвоя, то может вспыхнуть пожар. Но чаще искра просто гаснет — раз и нет ее…

В истории каждого народа, а особенно народа русского, щедрого на причудливые изломы личности, есть такие фигуры. Их десятки и сотни — Пугачев Разин, Булавин, Отрепьев. Но это лишь немногие, преуспевшие, так сказать нашедшие свой стог. Другие — сотни, тысячи — безвестны и забыты навсегда. Были же и такие, кто нашел даже стог и зажег пожар, но он был затушен вскоре предательством ли, равнодушием ли и изошел весь чадом…

Не обещаю, что список будет пополняться быстро. Скорее медленно и долго.

Если кому-то интересно, подключайтесь…

Речь здесь идет не столько об идеализации данного типа или преклонении перед ним — его-то и нет почти, сколько просто об изучении лабиринтов человеческой истории, которые при всей свой сложности и запутанности всегда уступают в красоте своего построения человеческому характеру…

А. П. Чехов А. С. Суворину от 14 февраля 1889 г.:

«Поздравляю Алексея Алексеевича с ашиновским скандалом. Хороший урок для начинающих публицистов. «Новое время» удивительная газета. Маклая иронизировала, а Ашинова поднимала до небес.

То, что я знаю про о. Паисия, слишком интимно и может быть опубликовано только с разрешения моего дяди и самого Паисия… В истории Паисия играют видную роль его жена, гулящие бабы, изуверство, милостыня, которую Паисий получил от дяди. Нельзя всего этого трогать самовольно.