Чтение онлайн

В тоже время отец Алексей чувствовал себя хорошо и привольно в этом мирском, хотя и безобразном облике; будто что-то накопившееся в его аскетичной жизни наконец-то вырывалось из него наружу, и он снова пошел кругами вокруг беснующейся девки, приговаривая: «Ай, яти твою! Хороша девка-то, хороша!»

Вместо музыки слышался топот, отбивающий ритм пляски. Выкрикивая что-то неприличное, девка выкидывала в полном беспутстве ноги в разные стороны. Пыль стояла столбом, пляска шла по всей избе.

– Эх, хорошо! – выкрикнул батюшка, наконец-то обняв изворотливую девицу, но тут же увидел в красном углу избы, там, где раньше стояли иконы, нагло ухмыляющуюся гадливую морду с рожками и реденькой бородкой, одобрительно кивающую в такт пляске. Козлиные ноги ловко пристукивали копытцами; между мордой и копытами ничего не было – пустота. Неожиданно разозлившись, батюшка подбежал к морде, чтобы как следует наподдать ей, но сам получил сильный и болезненный удар копытом в живот.

Мгновенно проснувшись и оглядевшись, он понял, что упал с кровати и лежит на полу. Болели спина и голова, которыми он ударился при падении, и почему-то болел живот. Отец Алексей вскочил с кровати весь в холодном поту, ощупал себя: он был полностью одет; оглянулся вокруг: в избе, кроме него, никого не было, и перекрестился на пустой угол избы: иконы лежали стопкой рядом на подоконнике, перевернутые ликами вниз. «Однако я иконы не переворачивал», – подумал батюшка. Он взял ту, что лежала сверху, и хотел поставить обратно на полочку в красном углу избы, но… передумал, поскольку с иконы Николая Чудотворца, что лежала поверх остальных, святой смотрел на него, явно осуждая батюшку то ли за сон, то ли за его богохульные мысли и сомнения в вере.

«Все! Болезнь во мне психическая начинается, и она может захватить все мое «я» и лишить меня души! Ухожу из церкви!» Приняв решение, он неожиданно вспомнил, что они с другом договорились завтра идти в монастырь к старцу иеромонаху Епифану. «А может, смысла в этом уже нет? – безразлично подумал отец Алексей и, не ответив себе, лег снова на кровать, и, натянув на себя одеяло, отвернулся к стене, и спокойно уснул на краешке кровати, чему-то блаженно улыбаясь.

Проснувшись на рассвете, Алексей почувствовал себя совсем разбитым. По-прежнему сильно болела голова, мутило. Увидев стопку икон на подоконнике, он со стыдом в душе подошел к ним, перевернул каждую ликом вверх и поставил на прежнее место. От этого он почувствовал себя лучше. Вспомнив о намерении исповедоваться, подумал: «Может, в этом и нет уже смысла, а мудрое слово еще никому не помешало. И решать свою судьбу предстоит все-таки только мне самому!»

Встретились с Михаилом, как и договаривались, около церкви и направились в сторону монастыря. Шли, постоянно разговаривая о том, как прекрасно жить вдали от больших городов, среди первозданной природы и простых людей. Вопросов веры не обсуждали. Алексей понимал, что хотя он вроде бы все решил, но от того, что скажет старец, может зависеть его дальнейшая жизнь.

Михаил через монаха, приходившего в поселок за какой-то надобностью, передал старцу просьбу об исповедовании, и тот ждал их.

Первым зашел в келью старца отец Михаил. Через некоторое время он вышел угрюмый и озабоченный, лица на нем не было.

– Ну? – спросил Алексей, стараясь заглянуть в глаза другу.

Тот отвернулся, махнул рукой и сказал:

– Потом поговорим, иди теперь ты.

Епифан выслушал Алешу, ни разу не перебивая и не задавая вопросов, только густые и седые брови его сильнее и сильнее хмурились. Старец был весь седой, и та небольшая часть лица, что не была покрыта волосами, была сплошь покрыта морщинами. С первого же мгновения, только взглянув в глаза старого монаха, молодой человек подумал: «Да… сколько же испытал этот человек за свою жизнь?» Алексей рассказал все о себе, начав с самого детства, и сомнения свои рассказал, и про сон тоже рассказал. Когда он замолчал, старец, глядя ему в глаза, надолго задумался. Лицо старого монаха было неподвижно и не выдавало никаких эмоций, потому никак не догадаться о его мыслях и о том, что он скажет. Молодой священник был совершенно спокоен, решив про себя оставить церковную службу.

Наконец Епифан, продолжая смотреть Алеше в глаза, начал говорить:

– Вижу, не в Боге у тебя сомнения. Вера твоя крепка, и не в людях твои сомнения – в священники пошел из-за любви к ним, а не к себе, и не из-за корысти какой. Сомнения твои в тебе самом. Ты в себе сомневаешься, достоин ли быть священником и почему люди должны верить, что ты их духовник и пастырь. В себя ты не веришь, в свою миссию, Богом данную тебе. Ты ведь, Алеша, с детства жил при церкви, в глуши, где и грехов-то, что мужик чужую корову поленом ударил, мол, паслась на его делянке. Затем учеба в духовной семинарии. А мирскую жизнь не знаешь, оттого и людей не понимаешь, их чаяния. Да! Многие приходят на исповедь не раскаивающимися в своих грехах, а только имея желание раскаяться, и в этом им помогать надо, и каждый раз отпускать грехи, чтобы человек думал о них и старался раскаяться. Вспомни, что ответил Иисус на вопрос Петра о том, сколько раз прощать надо? Иисус сказал, что «до седмижды семидесяти раз», а именно, столько раз, сколько человек просит тебя об этом.

Старец замолчал на некоторое время, а потом продолжил:

– Вот что я тебе скажу. Отдохни до конца отпуска в этих тихих благостных местах и ни о чем не думай, и ничего не читай, сходи с мужиками на охоту или рыбалку, просто погуляй по здешним холмам – успокой нервы. Вернешься в церковь к месту службы и пиши прошение об откреплении тебя от места службы и выводе тебя за штат с правом служения. Поезди по стране, поговори с людьми, узнай, как и чем они живут, пойми, как устроена мирская жизнь. И по святым местам поезди, помолись там и о жизни подумай.

Обратно в поселок друзья шли молча. Каждый думал о своем. Небо затянуло серой пеленой облаков, и началась морось. Алексей обдумывал слова старца о грехах, и ему вспомнилось, как один раз в их деревне появилась цыганка беременная, отвечавшая весело с громким смехом на вопросы об отце ребенка: «Не знаю, мало ли их было у меня, мужиков-то».

Деревенские бабы тоже смеялись и говорили:

– Ой врешь, Любаша, ой врешь! По вашим цыганским законам никак девке разгуляться нельзя. Вернешься в табор, спросят с тебя – признаваться все равно придется.

– Спросят, найду, что ответить – сами не рады будут, что спросили, а все равно простят, – только и отвечала Любаша.

– Ох уж эта любовь цыганская! Вспыхнет – не потушишь, – говорили промеж себя бабы.

Вот, пожалуй, и все грехи людские, которые он видел в детстве и в отрочестве.

Добрался Алексей до своей избы только к ночи. Еще ступая по лесной тропинке, он решил послушаться совета мудрого человека, прожившего много лет и в свое время много странствовавшего по стране и святым местам. Войдя в избу, сел за стол и стал смотреть в окно, подперев голову ладонью. Спать не хотелось, и он снова вспомнил Епифана.

К рыбалке и охоте Алексей за свою жизнь не пристрастился, а ведь ходил по молодости с ружьишком по тайге, потому остаток отпуска бродил по лесистым холмам, любовался бескрайностью мира, медленно, но неуклонно готовящегося к зиме. Он уже хорошо знал места в округе, знал, где можно было покормить орешками белок, а где и кабанов встретить, и медвежьи следы увидеть. Гуляя, думал о деде-священнике, сестрах и их детях, его племянниках, о том, почему он так давно не навещал их. Звонил им, но по телефону о многом ли поговоришь? Каждый раз после разговора с дедом Алексей задумывался: «Тихая и спокойная жизнь в провинции, люди, не испорченные цивилизацией. Мир моего детства. Может, там мое место?» Но каждый раз мысли эти так и оставались только мыслями.

Здесь, в Верхних холмах, иногда приходили к нему люди исповедоваться. Полюбился им молодой батюшка с добрыми глазами и проникновенным взглядом: слушал внимательно, не перебивая человека. А затем спрашивал, если надо было ему что-то уточнить, и советы давал толковые, но никогда не спрашивал о том, в чем видел у человека в душе рану незаживающую.

Обратно Алексей решил ехать через Москву, в которой ни разу не был. Весь день ходил по городу и очень дивился суете, грязи и большому количеству нищих-попрошаек. Со многими из них обстоятельно беседовал, но все же не смог понять, как так можно жить, но люди как-то выживали. Вечером этого же дня Алексей опять был в поезде и смотрел в окно, наблюдая, как плавно платформа уходит куда-то назад, оставляя Москву только в его воспоминаниях.