Чтение онлайн

«Иванов, через три дня ко мне на допрос!» – строго сказал я пожилому мужчине, вручая повестку в прокуратуру. Посадить его в камеру было рискованно. Диабетики требуют специального обращения, врача. Да куда он денется, а я за эти дни все на него соберу, и допрос будет проведен со знанием необходимых обстоятельств! «Я буду у вас, – ответил он мне, – мне нечего скрывать, я никого не убивал».

Через день торжествующий криминалист вручил мне заключение экспертизы. Частицы на стуле и с его брюк совпадали полностью. Можно было радоваться, дело раскрыто. Однако что-то останавливало меня. Я видел много преступников, и необъяснимое, свое профессиональное, подсказывало мне, что он – не убийца. Всю жизнь проработал на одном месте. Не пил и не курил. Через день мои мысли подтвердил и оперуполномоченный Алехин у меня в кабинете. Все версии по плану мы отработали.

«Нет, не он! Нигде на учетах не состоит. Характеризуется по работе положительно, завтра принесут. Ни с кем никогда не ссорился. У нас в управлении на него ничего нет, больше всего удивлен участковый, он его знает более десяти лет! – Опер с наслаждением вытянул ноги. – У нас в конторе уверены – убийства не было. Помнишь, следов-то в комнате нет! Паркет сиял от мастики!»

Это был сильный факт, его не обойдешь, но чего-то капитан Алехин так заговорил? «Ты что, в адвокаты собираешься?» – «Суди сам, мы ничего у него не нашли, с умершей он не ссорился и ранее никогда не ругался. Да и что может быть общего у бывшей партийной бюрократки и этого работяги? Нет, Семен, здесь медицинский фактор. Допросить его надо, и я бы закрыл это дело». – «А это решать не тебе», – сухо сказал я милиционеру. Он не обиделся. «Симпатичный дядька. Антиквариат собирает. Во второй комнате, на полке, я у него нашел старинные книги, альбом с пасхальными открытками почти столетней давности. Просмотрел книги и нашел договор, тоже древний, о покупке этого дома каким-то дворянином. Спрашиваю: это что? Отвечает: «Нашел в мусорнике, храню как историческую реликвию!»»

Он встал, прощаясь, в милиции у него было много работы. Скорее из любопытства, я спросил его, когда он взялся за ручку двери: а как фамилия дворянина? «Мещерский», – прозвучало на прощание из открытого выхода в коридор.

Да, дело надо прекращать. Допрошу пенсионера подробно, ничего нового он мне не скажет. Два дня занимался другими делами, провел несколько очных ставок, назначил пять экспертиз. Нераскрытое убийство – холодная глыба льда – таяло, трещало по швам. У меня появилось сразу двое подозреваемых. Потому-то и появление дворника Иванова в коридоре с повесткой в руке я расценил как последнюю формальность. Допрос на пару листов, постановление о прекращении дела на трех листах. Мне даже стало неловко пред стариком. Ладно, пошутили, поговорили, расстанемся, как два нормальных человека. Мало ли у кого пред смертью возникает эмоциональная вспышка, галлюцинация с бросанием посуды! Я пригласил в свой кабинет: «Садитесь, князь Мещерский, – спокойно и вежливо сказал я дворнику, указывая на стул пред своим столом, – поговорим откровенно. Я жду!»

Это старый следственный прием, но примененный в шутку. Теперь небольшая пауза и пристальный взгляд прямо в глаза собеседнику. Через минуту я рассмеюсь и скажу, что дело окончено. Зачем пугать пенсионера? Мой допрашиваемый спокойно сел, и его ответ прозвучал как гром среди ясного неба: «Думал, что ваш милиционер глупее. Хорошо, признаюсь. Я внук князя Мещерского, последнего хозяина дома. Но партийно советскую старуху я не убивал. Понимаю, для вас мои слова ничего не значат, но я в Бога верю и на преступление не пойду!»

Мне понадобилась вся моя сила воли и выдержка, чтобы, не изменяя выражение лица, сухо ответить: «Продолжайте, я слушаю!»

Дворник смотрел на меня. По возрасту я подходил ему в сыновья. Поэтому не грубил, не «тыкал» пенсионеру и не делал много того, что нам, к сожалению, приходится делать. Видимо, мои приличные манеры и послужили причиной его откровенности: «Ваши предки были дворянами?» – «Нет, – ответил я, – крестьяне из Полтавы, пахали землю, и я ими горжусь!» – «Очень достойный ответ!»

Потомок древнего дворянского рода вздохнул, будто снимая с груди тяжелый, невидимый груз, и заговорил. Я слушал молча, не прерывая.

«В начале века мой дед князь Мещерский, крупный петербургский чиновник, купил этот дом в Москве для своей семьи. В 1912 году он вышел в отставку и переехал с женой и сыном, моим отцом, во вторую столицу России. Земли и имений дед не имел, жил на пенсию, сдавая половину дома жильцам. Отец учился в гимназии, бабушка состояла в различных благотворительных обществах. Так было до революции. В восемнадцатом году все спокойствие, добродетель и привычный уклад жизни полетели в пропасть безумия. К власти пришли большевики. – Он вытер рукой вспотевший лоб и продолжил: – Сейчас это называется коротко, по-научному «внесудебные расправы». А в жизни приходила группа представителей новой власти, один во всем черном, как из ада. Заходят во двор или в подъезд и кричат: «Где хозяин, где хозяин?»

Выходит домовладелец. Его расстреливают в упор или вешают около дома. Все происходит в присутствии детей и родственников. Два дня трупы запрещается убирать – чтобы все видели! Деда расстреляли на глазах у жены и подростка-гимназиста. В доме напротив хозяина, старого полковника, повесили во дворе. Еще один хозяин дома, дальше по улице, мертвый лежал около порога своего высокого крыльца. Через несколько дней бабушка, похоронив мужа, бросив все и взяв с собой сына и свои драгоценности, уехала в Сибирь, к дальним родственникам. Денег от продажи колец и серег хватило, чтобы купить маленький дом на окраине сибирского города, прожить несколько лет. Отца, как дворянина, не брали на хорошую работу. Учиться в университете тоже было нельзя. Он стал бухгалтером, женился на учительнице начальных классов и по совету своей мамы сменил фамилию. Так я стал Ивановым.

Окраина города. Грязная, с пьяными горожанами. С песней под гармошку:

А ты, моя Маруся!

А ты меня не бойся!

А тебя не брошу!

А ты не беспокойся!

Прошло детство и отрочество. За отцом пришли весной 41-го года, ночью. Три сотрудника НКВД перерыли весь наш маленький деревянный дом. Но коробка с дедушкиными орденами и договором-купчей крепостью на владение московским домом мною еще раньше предусмотрительно была закопана в землю, под дровами сарая. Не нашли. «… фамилию поменял! Думал, мы тебя не достанем», – с ненавистью сказал отцу молодой сержант с синими петлицами.

Мне было четырнадцать лет».

Дворник двумя руками взялся за голову, от воспоминаний перехватило дыхание. Я молча налил ему стакан кипяченой воды из графина на столе. Он с благодарностью кивнул, немного выпив.

«На прощание, уходя в вечность, отец обнял меня и сказал по-французски: «Прощай, мой милый, береги себя и маму. Будь счастлив». – «Что ты сказал, гад?» – подскочил второй чекист.

Еще немного и он начал бы бить арестованного прямо в комнате. Почти парализованными губами я повторил слова папы по-русски. Из комсомола меня исключили как сына врага народа. А теперь скажите, какую опасность для государства представлял тихий, рядовой бухгалтер, по воскресеньям молящийся в церкви?» – Он побледнел. Но мое самолюбие следователя, представителя власти, не позволяло со всем соглашаться. Я прервал дворника: «После смерти Сталина многие граждане были реабилитированы и восстановлены в правах! Почему вы не пошли по законному пути?» Он горько рассмеялся мне в лицо: «По какому пути? Кто вернет мне расстрелянных деда и отца? Я, сын врага народа, не мог учиться ни в одном учебном заведении. На работу меня могли взять только на обычный завод или фабрику. После армии я, собрав свою память, несколько книг, приехал в Москву, нашел наш дом и устроился дворником, взяв сразу два участка.

Через год освободился подвал, и я с беременной женой, тоже работницей домоуправления, вселился в свое родовое гнездо. Никто не знал всей правды. Я не мог уйти из дома и прожил там всю жизнь. Четырехэтажное здание занимала партийно-советская элита. Жизнь в центре старой Москвы, тихий переулок, вековые деревья. Слуги народа ценили буржуазные удобства больших комнат с дубовым паркетом, разноцветный свет стеклянных синих и красных витражей окон подъезда, мраморную лестницу. А немецкая сантехника прослужила почти семьдесят лет. Знали бы они, кто им подметал двор и поливал цветы на клумбах. С кем они снисходительно здоровались десятки лет!

Но вот власть коммунистов рухнула. Вслед за СССР коммунисты, как нечистая сила, исчезли из власти в десятках стран. Я внимательно читал все газеты и ждал, что скоро вернут собственность прежним хозяевам или их потомкам. Так правильно поступили в странах Прибалтики, в странах Восточной Европы, но не в России. Сын, учитель истории, написал несколько писем в законодательные органы власти и даже в Администрацию президента страны. Хорошо, нельзя претендовать на землю и заводы, но отдайте дома и усадьбы наследникам тех, у кого вы все отняли в революцию. Все полученные ответы были примерно одинаковы. Данные вопросы не рассматриваются из-за большого срока исторической давности. Они могут поколебать сложившийся хрупкий мир гражданского общества!