Чтение онлайн

– Да, мы нашли… это, – пробормотал Погосян. Словно «судно» явно смутило его.

– Опишите, – сказал Птицын, тяжело дыша и едва поспевая за остальными.

– Сами увидите, – только и ответил рабочий.

Несколько минут и поворотов шахты спустя – они увидели.

Каменные стены расступились, открыв тускло освещенную карбидными лампами крошечную, грубо вырубленную и низкую камеру, созданную Погосяном и его людьми там, где они достигли стен… чего-то. Это что-то занимало половину камеры и меньше всего напоминало то, что ожидал увидеть Мясников – окаменелые остатки древних палуб, снастей, такелажа – и, может быть, команды и пассажиров. Вместо этого под его ногами простиралась слегка выпуклая поверхность, напоминавшая какое-то природное образование. Судя по характерному тусклому блеску, это определенно был металл. Его поверхность покрывали бугристые наросты и глубокие извилистые впадины. В памяти Мясникова мелькнули тошнотворные картины проломленных шрапнелью черепов, сквозь дыры в которых виднелись мозги убитых на фронте. На первый взгляд было трудно определить, что перед ним – причудливый горельеф, созданный рукой искусного мастера доселе неизвестной школы, или же невероятное творение природы – тысячелетнего воздействия огромной массы камня, воды, эрозии.

– Там внутри – пустота, – сказал Погосян. Блеск фонарей отражался на его влажной коже и в единственном глазу; с повязкой на пустой глазнице и ацетиленовым фонарем на лбу, будто заменявшим недостающий глаз, его лицо казалось чудовищно деформированной маской.

– Что? Откуда… – начала Штерн, когда рабочий поднял один из осколков породы, валявшихся под ногами, и швырнул на поверхность объекта. Гулкий звук удара подтвердил слова Погосяна.

– Никогда… Никогда больше так не делайте, слышите! – зашипел на рабочего Птицын. – Вы хоть понимаете, что перед вами?!

Погосян только пожал плечами:

– Думаю, вы сами не понимаете.

– Нужно попасть внутрь, – пробормотал Мясников. Несмотря на сырость вокруг, во рту у него пересохло.

Птицын взглянул на него с неодобрением.

– Мы должны начать с анализа поверхности, не следует торо…

– Мы пробовали. Оно тонкое, как фольга, но крепкое. Ломы и отбойники ее не берут, – сказал Погосян.

У Птицына от такого святотатства отвисла челюсть. Он уставился на Штерн в поисках поддержки, но женщина бесстрастно смотрела на расстилавшуюся впереди странную, будто неземную поверхность. Ее сумрачное мерцание ложилось мягкими отсветами на волосы доктора. Не отрывая взгляда от металлических завитков, она прошептала:

– Несите сюда газовые резаки.

На то, чтобы прорезать сквозное отверстие, ушла вся ночь. Как и сказал Погосян, металл оказался удивительно крепким, хотя и был не толще бумаги. Определить хотя бы приблизительно состав сплава в полевых условиях было невозможно, и Мясников распорядился отправить образцы в Эривань.

А сам начал готовиться к спуску.

Когда бригада Погосяна наконец проделала овальное отверстие в поверхности объекта, вырезанный фрагмент таинственного металла ухнул вниз, соскользнув с неумело подведенных под него страховочных талей. Птицын, присутствовавший при этом инциденте и, должно быть, едва не лишившийся чувств от такого надругательства над древностью, на утреннем совещании рассказал, что глухой звук удара – или, скорее, шлепка – раздался лишь спустя пять-шесть секунд. А значит, глубина полости – или высота межпалубного пространства – составляла около сотни метров.

Что бы ни находилось внизу, оно было огромным.

К обеду все было готово. Мясников, Штерн и Птицын вошли на платформу подъемника в сопровождении двух вооруженных бойцов армейской роты, которая охраняла лагерь экспедиции. Также вниз отправились шестеро рабочих во главе с Погосяном, которые несли фотографическое, осветительное и иное оборудование, а еще несколько громоздких ящиков, на вопрос Мясникова о содержимом которых доктор Штерн лишь отмахнулась.

Впрочем, это было не важно. Все потеряло важность в сравнении с находкой. От ожидающего их внизу голова Мясникова кружилась похлеще, чем от горной болезни в первые дни экспедиции. Казалось, с того далекого дня, когда он отправился в неизвестность с перрона парижского Восточного вокзала, привычный мир последовательно превращался во что-то иное. Сначала Москва, изменившаяся до неузнаваемости со времен его бегства. Огромные проспекты, прорубленные в теле старого города, циклопические здания, словно рассчитанные на действительно новую породу людей-великанов, полубогов, – все это как будто предвещало огромные изменения, грядущие после их открытия. Потом горы, давно забытые, но, как и прежде, легко стирающие своим молчаливым величием все, что было прежде – даже войну. Кажется, и он сам здесь переродился – кашель и боли в груди почти перестали донимать его. Птицын считал, что помог горный воздух, но Мясников все же полагал, что происходит нечто большее – какое-то чудесное, немыслимое перерождение. И то, что они нашли там, внизу, станет парадоксальным образом его высшей точкой.

С этими бодрыми, искрящими, клокочущими в крови ощущениями Мясников погружался в недра горы. Его снова переполнял страх, но разве грандиозные перемены не должны вызывать боязнь и оторопь? Этот настоящий, живой страх куда лучше мертвенного окопного озноба. Пожалуй, с довоенных времен Мясников не бывал в таком приподнятом настроении. Скрежет и лязг платформы казались ему причудливой музыкой, своего рода торжественной симфонией, провожающей первопроходцев в пугающую, но манящую terra incognita.

Рабочие оборудовали подвесную клеть с лебедкой. Первыми, несмотря на протесты Птицына и Мясникова, доктор Штерн отправила двоих красноармейцев. Под мерное пощелкивание лебедки двое бойцов, с испуганными лицами сжимавших в руках винтовки, исчезли в черном зеве отверстия, источающем сладковато-гнилостный смрад. Странно было чувствовать этот запах. Мясников привык к сухому, лишенному примесей воздуху древних гробниц. Запаху вековечной древности, давно и бесповоротно умершей, исчезнувшей. Но эта вонь скорее воскрешала в памяти траншеи Осовца и газовые атаки. Там, внизу, явно была какая-то органика. Должно быть, корпус объекта не был полностью герметичен и внутрь все же проникла какая-то подземная флора и фауна. Мелькнули мысли о возможных причинах смерти многих участников знаменитой экспедиции Карнарвона в Долине Царей, но Мясников отбросил их. К черту все это. Они не могут позволить себе промедление.

Приторный запах разложения стал сильнее, струясь из отверстия, как отравляющий газ из ипритного снаряда. Цепь неторопливо исчезала в темноте отверстия, по грубо вырубленному своду скользнули тусклые отсветы фонарей спускающихся вниз солдат. В мыслях Мясникова возник образ рыбы, заглатывающей наживку, – а следом и рыболова, осторожно вытягивающего добычу. Кем в таком случае был он сам, он не знал, да и не хотел знать – в мыслях и эмоциях царил полный кавардак. К ощущению грандиозного открытия и едва ли не преобразования мира примешалось чувство глубокой, чудовищной неправильности того, что они делали, словно они оскверняли саму землю, проникая туда, куда проникать не следовало. Мясников списал эти ощущения на действие зловонных испарений. Им следовало заранее подумать о вентиляции.

Но вот веревка ослабла, а затем дважды дернулась – солдаты дали сигнал, что достигли дна. Мясникову не терпелось спуститься, но пришлось подождать, пока клеть не поднялась, чтобы опустить вниз мощные прожекторы. Только после этого следом за ними отправились ученые. Грузный Птицын нетерпеливо прыгнул в гондолу, отчего та опасно зашаталась.

Они двинулись вниз. Мясникову казалось, что в шахте темно, но, лишь опустившись в отверстие, он понял, что такое настоящий мрак. Они словно окунулись в деготь. Холодная тьма обволакивала, заставляла сомневаться даже в собственной реальности. Лишь дыхание соседей и скрип цепи напоминали о существовании чего-то, кроме удушливой зловонной черноты.

Свет внизу загорелся, когда они были на полпути к точке приземления. И никто, даже доктор Штерн с ее обычной маской холодной невозмутимости, не смогли сдержать удивленных возгласов.

Яркий холодный свет прожекторов разлился по металлическим поверхностям, словно наполнив их внутренним свечением, и Мясникову открылось одновременно все сооружение во всей своей грандиозности.

Мясникову не довелось побывать в Риме и увидеть знаменитый Колизей, но за годы жизни во Франции он успел посетить римские амфитеатры в Ниме и Арле. Он вспомнил о них, когда увидел внутренности того, что прежде полагал хоть отдаленно напоминающим суда, когда-либо бороздившие земные моря.

Огромное пространство перекрывал куполообразный металлический свод. Под ним виднелось множество каких-то темных проемов, напоминающих аркадные галереи тех самых амфитеатров. Из многих «арок» вниз, к «арене», сползали полупрозрачные белесые потоки. Они же образовывали мутно-матовый «пол». Мясников подумал, что это лед или же какие-то минеральные отложения, скопившиеся внутри объекта за тысячелетия и заполнившие его почти наполовину. На месте нескольких «арок» виднелось нагромождение камней – похоже, там сверхпрочный корпус был проломлен.