Чтение онлайн

Людмила отлепилась от стены. Ее била дрожь. Соленые дорожки подсыхающих слез стягивали кожу на щеках.

Блуждающий взгляд зацепился за край бельевой корзины, белеющий за приоткрытой дверью в ванную.

Стирка.

Вот что она еще не сделала.

С трудом передвигая ноги, Людмила включила свет в ванной и принялась перекладывать грязное белье в стиральную машину. Тревога и страх разъедали ее внутренности быстрее любой кислоты, стоило лишь на минутку остановиться, задуматься, поддаться им. Нужно было двигаться, занимать себя делом, чтобы разум не помутился окончательно.

Захлопнув дверцу стиральной машины, Людмила приняла решение: она позвонит в скорую сама. Запустит программу ежедневной стирки и позвонит. До этого она опасалась, что врачи просто уедут, если Леня не даст согласие на лечение, ведь так оно и положено по закону, но…

Господи, но они же не слепые! Они увидят, в каком он состоянии, и уговорят его ехать в больницу. Пусть он не слушает ее, но их-то должен послушаться!

Пробка на новой бутылке с гелем для стирки никак не поддавалась. Людмила надавила сильнее, и из-под хрустнувшей крышки выплеснулась жидкость. Флакон тут же выскочил из скользких пальцев и покатился по кафелю, заливая его все той же прозрачной жижей.

Людмила тотчас засуетилась, как будто уборка была сейчас самым важным делом: убрала бутылку, поспешила за оставленной в кухне тряпкой.

Вернувшись обратно, она дернулась от неожиданности.

На краю ванны сидел Леня.

За весь день он так и не удосужился одеться, и сейчас его кожа казалась бледным студнем на фоне темных семейных трусов. От изнуряющей диареи он должен был похудеть буквально на глазах – любой человек похудел бы, – но его живот по-прежнему выпирал вперед внушительным бурдюком. Тощими были только руки и ноги да осунувшееся лицо.

– Лень… – Людмила остановилась на пороге, не зная, какие еще подобрать слова. Глядя в прищуренные, налитые кровью глаза мужа, она чувствовала себя совершенно беспомощной.

Совсем как его мать, когда ты бросила ее умирать.

Под сердцем похолодело. Мерзкий голосок проснулся не вовремя, совсем не вовремя.

– Скажи-ка мне вот что, – прозвучавший вдруг вкрадчивый голос Лени очень напоминал тот, внутренний, – зачем ты в четверг с утра заходила к маме в комнату?

Людмила опешила. Четверг? Дни недели спутались в ее голове, и она понятия не имела, о чем спрашивает муж.

Леня расценил ее молчание иначе.

– Ну что молчишь, стерва? – Прищуренные глаза сузились еще больше, бледная кожа собралась вокруг них тонкими пергаментными складками. – Заходила или нет? Говори!

Людмила наконец сообразила, что речь идет о дне смерти свекрови. Тогда был четверг, точно. Но зачем, зачем он сейчас спрашивает об этом? Сейчас нужно беспокоиться совсем о другом, как он не понимает!

– Говори!!! – взревел Леня, наклонившись вперед. Взгляд воспаленных глаз не отрывался от Людмилы.

– Я… – Влажные пальцы предательски-нервно комкали принесенную с кухни тряпку, но Людмила не могла заставить их остановиться. – Я не заходила к ней, Лень. Это же ты… Это ты ее утром нашел, помнишь?

– Я-то помню, – незнакомый голос мужа чеканил слова одно за другим. – Я все помню. А теперь ты вспоминай, стерва! Зачем к ней ходила?

Он не мог этого видеть. Он же спал. Да, он повернулся с боку на бок, но это же было во сне! Он даже глаз не открыл! То есть Людмила, конечно, не рассматривала его лицо, ведь она спешила, она должна была поскорее…

Она не видела тогда его лица.

А вот он тебя прекрасно видел.

Просто сначала не придал этому значения.

А теперь, похоже, сложил два и два, и…

– Она еще была жива, да? – Не отрывая пылающего взгляда от Людмилы, Леня медленно поднялся с ванны. – Мама была жива, а ты не вызвала скорую. Бросила ее умирать одну. Думала, я не догадаюсь, да?

– Леня, нет… – Людмила выставила перед собой руки, в которых до сих пор сжимала тряпку. – Ты что такое говоришь, Ленечка… Я…

– Убью! – вдруг страшно взревел муж и бросился на нее. Все, что Людмила успела сделать, – это отшатнуться назад и, прижимая к груди дурацкую тряпку, вжаться все в ту же стену, у которой недавно плакала.

Босые ступни Лени, рванувшегося вперед, заскользили на разлившейся шире жидкости для стирки. Нелепо вскинув сначала руки, а потом и ноги, он резко кувырнулся назад. Скрюченные пальцы правой руки успели зацепить шторку для ванны и с треском сорвали ее вместе с хрупким пластиковым карнизом.

В шорохе раздираемой шторки почти потонул глухой удар затылка о раковину, а затем левого виска о край ванны.

Когда обмякшее тело плюхнулось на кафель, своротив вытянутой ногой пустую корзину для белья, все звуки исчезли.

Все, кроме звона – тоненького-претоненького, невидимой нитью входящего в одно ухо Людмилы и выходящего из другого.

Ее взгляд остановился на белом пластмассовом колечке, отскочившем от шторки. Звон нарастал.

Дальше была согнутая нога Лени. На бледной коже темнели заросли волос. Вторую ногу, отведенную в сторону, не было видно – мешала лежащая на боку корзина для белья. Тоже белая. Звон пронзал голову уже не нитью, а иглой.

Леня лежал навзничь. Скомканная голубая шторка с дельфинами прикрывала его лицо и половину груди, но у левого плеча Людмила заметила медленно растущее темное пятно.

Режущий звон в ушах не смолкал, и смысл этого пятна постоянно ускользал от нее, не желая укладываться в голове, пока Людмила не подняла взгляд выше. Края ванны и раковины над головой мужа тоже были испачканы.

Багровое на белом.

Звон оборвался, сменившись воплем. Ощутив напряжение в горле, Людмила поняла, что кричит она сама. Выдохнув со стоном остатки воздуха, она бессильно сползла по стене вниз. Руки, наконец выпустившие тряпку, обхватили лицо, оставив место лишь для потемневших выпученных глаз.

Ее Леня… Он…

Он начал двигаться. Точнее – его живот. Это напоминало то, что Людмила успела заметить тогда на кухне и – теперь она это понимала – то, что происходило с ее грыжей в ту ночь. Внутренние толчки, невидимое движение чего-то чужеродного, трение живой ткани о ткань, смягченное розоватой слизью…

Он ведь как-то покинул тело старухи той ночью. Не оставив следов. И если бы скорая приехала раньше…

Что, если бы ее спасли? Спасли, если бы…

Если бы ты вызвала врача сразу, а не тряслась у себя в комнате до утра, как трусливая сука.