Чтение онлайн

– Этот Бес пусть бандит, но с ними одного корня. Такая же казарла. Мы вот для них чужие, потому не сдадут они его. Ты гляди за своей кобылой, а политику оставь комиссарам, у них башка умнее.

– Я тоже не дурак, – буркнул Никита вполголоса, покосился на Ташку, что отошла уже далеко, волоча поводья. Капризная, зараза! Вот Калюжному бегать не надо, его Серко стоит как вкопанный, лишь ноздри раздуваются.

– Не дурак, и грамотный, кстати! Папа с матушкой – учителя, так что нечего тут…

Ворчал, конечно, себе под нос, пока вел Ташку обратно. С дядькой Мокеем спорить можно, по голове не ударит, но слова для беседы надо брать солидные, веские. Чтоб не как у гимназиста пред очами директора. Тем более никакой Никита не гимназист, а вовсе даже «реалист»! Совсем другого качества материя!

– Зряшно время теряем, – сказал Калюжный не оборачиваясь, цигарка пыхнула из кулака сизым туманом. – Надо сюда еще пару взводов с эскадрона, да разъездами, по всем балкам. Прижали бы того Беса как вошь на гребешке.

Боец уже перебрался по дереву на другую ветку, чиркнул ножом, упало второе тело. Потянуло бойней пополам с выгребной ямой, снова пришлось давить табаком. Опять закашлялся, но сегодняшний завтрак перестал наконец лезть наружу. К чему-чему, а к вонище Никита за эти месяцы так и не привык – с тех пор как сбежал от папы с мамой отстаивать счастье трудового народа. Война пахла порохом, но не только: еще мертвечиной, дерьмом полковых нужников, гнилью старых бинтов, вшивым бельем и нестираными портянками, гарью сожженных хат и йодоформом госпиталей. Всем тем, о чем не писали в своих сочинениях мсье Луи Буссенар и мистер Джек Лондон. Самому Никите сражений не выпало, а теперь и вовсе фронт откатился к югу, где засел в Крыму черный барон Врангель. Эскадрон туда перебрасывать не спешили – хватало дел по тылам, будь они неладны!

– Степан-то обиделся на меня, хм! Башковитый, а того не смекнет, что не станут волки озоровать вблизи своего логова. Ссорят нас с местными.

– Все равно эти станичники – поголовная контра, дядька Мокей! Скорей бы уж чоновцы прибыли, да за шкирку их!

Сказал вроде к месту, но Калюжный лишь покосился удивленно. Будто на чудо-юдо, таившееся до сих пор под личиной семнадцатилетнего паренька. Спросить бы, но тут о землю шлепнуло третье тело, и слова у Никиты закончились. Стоял, пытаясь вдохнуть, а из багряного месива глядел на него студенистый розово-белый шарик – человеческий глаз, покинувший череп от страшного удара.

– М-м-м!!! – сказал Никита, уронив цигарку, попятился все быстрее, но не успел. Вырвало кашей и желчью. На виду у всего взвода!

Ночевать определились на одном из окрестных хуторов. Ляшенко заверил, что хозяева – классово близкие элементы, потому пули в спину можно не опасаться. От станицы сюда скакали галопом, и Ташка опять норовила выкинуть из седла. Будто тоже насмехалась! Никто из бойцов не сказал ни слова, но Никита видел по лицам, сгорал от стыда всю дорогу. И на месте. И потом, когда комвзвода взялся назначать похоронную команду, а его взглядом обошел – слабак, все понятно! На дозоры бойцов расписал так же: в «волчью пору», под утро, караулить будут матерые, а кой-кому другому доверена лишь пара часов до полуночи. Это когда половина ребят без того еще не спит, а винтовка у каждого под боком! К чему вообще такой караул?! Хотелось возмутиться, но учтивость и воспитание взяли свое, лишь вздохнул тоскливо.

– А чего, командир, давай уж я с мальцом на пару встану, – раздался вдруг голос Калюжного. – Места сам знаешь какие. Мне-то прикорнуть и часика хватит.

Никита опять покраснел, до кончиков ушей. Вдохнул, прокашлялся, хотел сказать, что без няньки вполне обойдется! Выдохнул тихо. Поймал внимательный взгляд Ляшенко – любопытство в нем или разочарование?

– Ты и здесь добряк, Мокей Саввич! – усмехнулся комвзвода. – Вместо сна в чужой дозор, а там и врага с устатку не заметишь. Или – заметишь, да не выстрелишь? Из жалости?!

– А ты во мне не сумлевайся, Степан Кондратьич. Я по германцу три года не промахивался и за новую власть дерусь по своей воле. Молодых вон поучай.

Кое-кто из бойцов расплылся в ухмылке, зоркий Ляшенко заметил это, но ругаться не стал. Сплюнул и зашагал прочь – кривая шея клонит голову набок, фуражка сбилась, будто шлепнул по ней, в сердцах, ладонью.

– Не зря ты так, дядька Мокей? – спросил Никита тихонько, когда всем стало не до них. – Затаит обиду, припомнит.

– Степан, что ли? Не-е, он не из таких. Перед строем шлепнуть – это может, а чтобы подличать да в спину бить!.. – Тут Калюжный махнул рукой и улыбнулся в рыжие усы так заразительно, что Никитины сомнения будто ветром сдуло. Карабин и шашка сделались легче, даже разбитые сапоги перестали тереть там и сям. В первые дни растирал себе ноги до кровавых мозолей, пока не заметил дядя Мокей, не научил наматывать портянки правильно. И патроны от сырости сберегать. И самокрутки вертеть из чего угодно.

– Ты, хлопче, прости, что одного тебя в дозор не пускаю. Тревожно мне, пакостно. Повечеряй хорошенько и всякую нужду заранее справь, а ночью станем держаться ближе к хатам, в кусты не полезем!

Пыхнул дымом сквозь щербину в зубах, побрел прочь. Никита остался – от последних слов пробрало ознобом, будто вечерняя тень сгустилась и мазнула вдруг по спине холодной, слизистой лапкой. Глянул туда-сюда из-под козырька фуражки. Ничего примечательного: десяток хат с белеными стенами, как везде тут, колодец, сараи, плетень, горшки на кольях. Единственная улочка пронзает хутор насквозь и тонет в кустах-кушерях, у ограды привязана линялая коза, а вот кур с гусями не видать. Пали жертвой классовой борьбы, наверное. Как и собаки. Хозяева тоже зря не бродят – хоть «комбедовцы», а к новой власти настороженные. Три десятка бойцов на постое не всякому в радость!

– «Комитет бедноты» – оно звучит гладко, а внутри-то всякое может быть, – сказал Калюжный еще в эскадроне, когда собирались на банду. – Не гляди, что у них чекмени заштопаны, каждый второй на огороде воз зерна прикопал. И шашка на стене у каждого первого! Не угадаешь, чьей крови попросит!

Кровавых замыслов Никита не углядел, зато потянуло сладковато-вонючим дымом, какого в городе не бывает, – кизяком из навоза с соломой. Бойцы затеялись готовить ужин вместо Гришки Залевского, непревзойденного в эскадроне ухаря, бабника и отменного кашевара. Не его ли глаз глядел на Никиту пару часов назад, будто звал с собой в волшебную и жуткую страну? В сказки Гауфа, где смерть излечивает от всего на свете? Нет там ни ярких красок, ни резких запахов, нет этой буйной травы по колено, клочковатой козы, веселых подсолнухов за плетнем – зато ведь боли и страха нет тоже! Осмелься, сделай всего один шаг!..

– Чур меня! – прошептал Никита, и пальцы сами сложились для крестного знамения, еле сдержался. Товарищи не увидят, но самого себя не обманешь – за малой уступкой поповщине будет вторая, а там и весь перекрасишься! Зачем тогда воевать?!

Так разозлился, что озноб прошел. Захотелось лихой сабельной драки, и непременно спасти кому-нибудь жизнь, на глазах у всех! Калюжному, например! Пить потом с бойцами ядреную самогонку, хмелеть красиво и медленно, рассказывать молодым о горячих сражениях, где цена самой жизни – меткий глаз и крепкая рука!

«Вот возьму да и попрошусь в Крым! Сегодня же! Пока без меня там не покончили с белой гадиной! Подойду к Ляшенко, напишу, если надо… эх, жаль, не отпустят сейчас».

Вздохнул и сорвал подсолнух, даром что недозрелый.

– Зачем оно ему, дядя Мокей? Бесу этому. Понятно, война, только зверствовать-то к чему?

Шепот вышел громким, но Калюжный одергивать не стал. Мял свой расшитый кисет, нюхал махорку, раз уж курить в дозоре нельзя. Тень от хаты скрыла обоих, но вблизи для зоркого глаза препятствий нет. Осторожничать надо! За саманной стеной бубнят голоса – не спится ребятам – ночь сияет с небес серебряными россыпями, пахнет подсохшим хлебом, будто в родном Екатеринодаре. Будто снова забрался на крышу, где разложены обрезки ржаной краюхи, квасные сухари. Ждешь, пока чиркнет по небосводу шальная падучая звездочка. Может, там, далеко, и родители любуются сейчас этой красотой? И соседская девушка Мила, и друзья по училищу, а еще… здешний зверь в человеческом облике, с нечеловеческим прозвищем. Где-то рядом! Тоже, наверное, любит холодный квасок – не кровью же ему питаться! И наваристый борщ любит, и ржаные сухари с кислым, солнечным запахом самой жизни!