Чтение онлайн

Семь с половиной лет тому назад, в Персии, в грудь Назару угодила пуля. Сейчас было похоже, только без боли. Все силы в одно мгновение покинули тело. Ноги словно бы вообще исчезли, оставив после себя лишь сохраняющие форму пустые панталоны, на которых не удержался бы и самый ловкий скоморох. Дубинка в руке налилась невыносимой тяжестью, выскользнула из пальцев. Перед глазами вспыхнули яркие цветные круги, похожие на крылья бабочки, сердце в груди застучало натужно, с перебоями. Стены сеней качнулись из стороны в сторону, лучина погасла, и Назар рухнул вниз, во мрак.

Он не лишился сознания, просто вместе с силой из тела исчезли и желания, и мысли. И даже страх, столь сильный всего минутой ранее, теперь превратился в жалкого червячка, лениво копошащегося в животе.

Спустя время кто-то появился над ним в темноте, хрипло и насмешливо дыша. Его подхватили под мышки и поволокли прочь, сначала по доскам, потом по сырой траве, потом по холодной грязи.

– Что, суженый? – прозвучал с высоты знакомый писклявый голос. – Повидался с тятькой? Ты ему глянулся, красавец.

Наверное, да, хотел сказать Назар. Наверное, глянулся. Только не надо тащить меня по траве и грязи, не надо трогать, не надо касаться. Положи, оставь здесь, в ледяной тишине. Позволь, я утону в ней и стану слушать, как под корнями деревьев подползает к нам зима.

Но он не мог вымолвить ни звука.

Его приволокли в большое темное место, полное шорохов и скрипов, пахнущее хлевом. Его бросили на кучу соломы, густо чавкнувшую под телом. Голоса закружились над ним, забирая слова – имя матери, имя нерожденного сына, его собственное имя, – и вскоре у него не осталось ничего, кроме ледяной тишины. И он утонул в ней. И слушал, слушал, как приближается зима.

Очухался Назар от холода. Голова раскалывалась. Конечности закоченели так, что, казалось, их больше нет. Проморгавшись, он поднял голову, перевернулся на бок и осмотрелся. Ноги остались на положенном месте, но сапоги исчезли вместе с обмотками. Босые ступни выглядели в полумраке ослепительно-белыми. Руки стягивала за спиной толстая пеньковая веревка, другой конец которой крепился к поперечной перекладине на стене.

Похоже, это и вправду был хлев. Когда-то давно. Сейчас здесь, на прокисшей соломе, держали людей. Не считая новоприбывшего – троих: все изможденные, грязные, связанные. Ближайший к Назару пленник был одет во французский синий мундир. Темные с проседью волосы его падали на лоб сальными прядями, бледное лицо заросло щетиной. Он наблюдал за Назаром из-под полуприкрытых век. С другой стороны сидел, сгорбившись, тощий крестьянин с длинной спутанной бородой. Этот никуда не смотрел, только покачивал головой, будто бы соглашаясь с одному ему слышным разговором. У дальней стены лежал недвижно еще один человек, но он зарылся в солому, так что видно было лишь ногу в холщовой штанине и часть спины.

Судя по бледным солнечным лучам, с трудом сочащимся внутрь сквозь щели в перекошенной двери, снаружи наступило утро. Собравшись с силами, Назар разлепил сухие губы и спросил:

– Эй, православные… есть кто живой?

После долгого молчания крестьянин ответил:

– Пока есть.

– Не выбраться?

Бородач перестал качать головой, повернулся к нему, словно пытаясь понять, шутит солдат или нет:

– Тебя же поцеловала тень, мил человек?

Назар стиснул зубы, вспомнив мягкие, текучие движения черной фигуры на полу и ее страшное прикосновение.

– Да, – глухо сказал он.

– Ну и куда ты выберешься? Версту не пройдешь – свалишься. После такого поцелуя надо дня три-четыре отлеживаться, сил набираться, а то и всю седмицу.

Назар только хмыкнул в ответ. Он и вправду был очень слаб, как после тяжелой болезни или затянувшейся попойки. В ушах звенело, мысли еле ворочались, при каждом движении голова начинала кружиться, а к горлу подступала тошнота.

– Не сбежишь, – продолжал крестьянин. – В лесу не спрячешься, найдет Лукерья. А если не успеет, то ночью они сами дотянутся. Они быстрые…

– Лукерья?

– Да ведьма-то, которая тебя сюда приволокла. Днем она в деревне хозяйка.

– Больше никого нет?

– А больше никого и не надо. Эта старая карга одолеет нас с тобой, вместе взятых. Она… хорошо ест.

– Выходит, Лукерья командует тенями?

Крестьянин фыркнул, затряс свалявшимися волосами:

– Нет-нет, наоборот! Она им служит. На солнечный свет тени носа не кажут. Днем им нужен человек, чтоб за деревней присматривать да находить новый корм – людишек вроде нас, стало быть. Вот Лукерья этим и занимается. А они ей, видать, взамен силенок подкидывают. Сам посуди, разве этакая древняя развалюха сумела бы дотащить сюда цельного мужика, да еще и связать его как поросенка, ежели без колдовства?

– Наверное, нет, – согласился Назар, хотя свое появление в хлеву помнил довольно смутно. – Значит, тени питаются человечьим здоровьем? Так?

– Вроде того. Пьют твою жизнь – иногда по чуть-чуть, иногда сразу залпом – до тех пор, пока всю не выпьют. То, что остается, забирает Лукерья.

– А откуда они взялись?

Крестьянин только плечами пожал. Видно было, что разговор его утомил. Но у Назара оставался еще один вопрос.

– А этот? – Он мотнул головой в сторону синего мундира. – Француз?

– Самый настоящий! Заблудился в лесу и угодил в Морошье. Давно уж здесь, но его медленно пьют. – Крестьянин презрительно скривился. – Цедят, должно быть, как иноземное вино. Хрен их разберет.

Больше Назар не спрашивал, и бородач вскоре вернулся к прежнему занятию – слушать разговоры в своей голове и кивать в удачных местах. Однако долго тишина в хлеву не продлилась. Через несколько минут снаружи донеслись шаги, и дверь распахнулась. Дневной свет, хлынувший внутрь, был мутный, изрядно разбавленный осенней серостью, но Назару все равно пришлось зажмуриться – так сильно он резал глаза.

– Воркуете, голубки? – пропищала Лукерья. Платок ее съехал с головы на спину, седые волосы растрепались, поверх рубища был надет плотный кожаный фартук. – Ну, поворкуйте. Люблю, когда суженым моим есть о чем потолковать. И то верно: надо же как-то коротать время!

Вздохнув, она склонилась над зарывшимся в солому пленником, пнула его носком сапога – Назарова сапога – и, не дождавшись реакции, растянула губы в омерзительной беззубой ухмылке:

– А этот женишок уже созрел. Ох, сыграем сегодня свадебку!

Старуха несколькими ловкими движениями развязала веревку, схватила пленника за торчащую из соломы ногу и выволокла на порог. Бедняга был мертв, и уже достаточно давно, судя по восковому лицу и скрюченным перед грудью рукам. Вытащив покойника наружу, Лукерья вернулась, игриво погрозила пальцем оставшимся:

– Новенького смотрите не обижайте! Он тятьке глянулся. Будут нынче ночью гости к вам.

Старуха закрыла дверь. В хлеву вновь стало темно. Но Назар уже успел увидеть, что хотел. Глаза болели немилосердно, однако оно того стоило. Выждав несколько минут, он повернулся к крестьянину и горячо зашептал: