Чтение онлайн

Такой акцией стало постановление Думы, осудившее Беловежские соглашения о развале СССР. По существу Государственная Дума лишь констатировала, что в 1991 году соответствующие решения были приняты Верховным Советом с нарушением действовавшего тогда законодательства. Но этого было достаточно, чтобы спровоцировать серьезный политический кризис в стране.

Резкий поворот в сторону вопроса об интеграции с бывшими республиками СССР как ключевого вопроса избирательной кампании коммунистов, произошедший в марте, вызван был также растерянностью и отсутствием четкой позиции по другим вопросам. Однако постановление по Беловежским соглашениям, принятое 15 марта, не привело к ослаблению позиций КПРФ, как утверждала враждебная партии пресса. КПРФ не потеряла сторонников. Проиграть на вопросе о Беловежском соглашении коммунистам было в принципе невозможно. Судя по опросам, Беловежскую Пущу не простили Ельцину две трети жителей России, а обострение дискуссии о прошлом для КПРФ было выгодно.

Резкая реакция Ельцина и его окружения, как и пропагандистская антикоммунистическая волна в прессе, скорее сработали на КПРФ. Совет Федерации занял гораздо менее жесткую позицию, чем ожидали в Кремле. Однако КПРФ не смогла пропагандистски раскрутить эту крайне выгодную для партии тему и даже проиграла по целому ряду позиций.

Выступление левых в Госдуме сплотило правых в стране. Если до марта 1996 года была большая вероятность, что голоса в первом туре будут раздроблены, то теперь стало ясно, что Ельцин получит огромное большинство голосов правого и либерального электората. А это значило, что шансы Зюганова выйти во второй тур не с Ельциным, а с Жириновским (оптимальный для КПРФ вариант) сократились.

КПРФ не смогла пропагандистски обеспечить свое выступление в Думе. Думское большинство не сумело довести до населения свою позицию. Объяснять это просто “враждебностью” СМИ нелепо. КПРФ знала о враждебности СМИ с самого начала. Но ничего не было сделано, чтобы создать этому какой-то противовес. Тем более, что СМИ не могут просто игнорировать КПРФ, и сильные пропагандистские шаги партии не останутся безрезультатными даже в условиях “враждебного окружения”.

Голосование по Беловежской Пуще сопровождалось разногласиями внутри КПРФ. Зюганов, судя по сообщениям прессы, колебался, а часть руководства действовала вяло, не решаясь разыграть вопрос о Беловежских соглашениях в качестве “козырного туза” кампании. После того, как власть стала действовать напористо и агрессивно, руководство компартии попыталось со своей стороны еще более обострить ситуацию заявлениями об угрозе переворота.

Однако именно решение по Беловежской Пуще, как бы к нему ни относиться, оказалось единственной попыткой коммунистов выработать и применить собственную парламентскую стратегию, соединить работу в Государственной Думе с агитацией, обращенной к массам. После этого фракция все более плывет по течению. Чем меньше в парламенте принципиальной дискуссии - тем больше политической игры, тем меньше разницы между элитой и “контрэлитой”. События, происходящие в парламенте, увы, все менее значимы для большинства граждан. В свою очередь, парламент, где доминируют левые, сталкиваясь в недоброжелательными средствами информации, склонен винить в своих бедах правую прессу, забывая, что сам даст ей в руки козыри.

Исторически сложилось так, что именно в органах представительной власти в России сильны позиции левых. Однако неспособность использовать эти позиции привела левых к хроническому недугу политического бессилия, а сами представительные органы - сначала, в 1993 году, в катастрофическому поражению в борьбе за власть, а затем к постоянному кризису. Объяснять слабость парламентской левой только спецификой российской Конституции, превращающей Думу в полудекоративный орган, несправедливо. И в дореволюционной российской Думе, и в германском Рейхстаге начала века, обладавших весьма ограниченными возможностями, гораздо меньшие по численности социал-демократические партии сумели показать себя. Проблема в другом - парламентская работа левых оказалась никак не связана с массами, с их повседневной жизнью и настроениями.

Создается впечатление, что левые постоянно ходят по одному и тому же кругу между антипарламентским экстремизмом и “парламентским кретинизмом”. Однако сложный и запутанный вопрос об отношении левых к парламенту оказывается далеко не столь сложным, если сменить точку зрения. Надо лишь посмотреть на него не с точки зрения партийных идеологов и политиков, а с точки зрения трудящихся. Массам людей, поддерживающих левых, нужно, чтобы они были в парламенте. Но не для того, чтобы левые политики решали там собственные проблемы. Ключом к ответу является обеспечение эффективного механизма контроля и связи между массой сторонников левых и их парламентскими представителями. Важнейшую роль должна сыграть представительная власть на местах. Ведь местные депутаты гораздо ближе к своим избирателям и гораздо больше вовлечены в конкретную работу. Профессионализация политической деятельности необходима. Любительская команда может выиграть матч у профессионалов, но не может выиграть турнир.

Психологически неизбежной в таком случае становится маргинальность левого политика, профессионального настолько, чтобы участвовать в серьезной парламентской работе, но сохраняющего связи с выдвинувшей его средой и профессиональные интересы, лежащие за пределами политики. Это ситуация промежуточная, маргинальная, противоречивая, чреватая постоянным выбором, сомнениями и внутренними конфликтами. Но разве это не является лучшей гарантией моральной состоятельности общественного деятеля? Разве именно люди, всегда уверенные, что “лучше всех знают”, и не испытывающие сомнений и противоречий, не были источниками стольких бед? И разве не терпели они неудачи точно так же, как люди ищущие и сомневающиеся?

И наконец, разве такое противоречивое и промежуточное состояние левых не соответствует в наибольшей мере объективному состоянию общества?

1. Независимая газета. 1996. 19 января.

После 89 года, с крахом коммунизма, лидеры социал-демократии ожидали, что для них наступит прекрасное время. Этого не произошло, как, впрочем, не получилось и возрождения коммунистических партий в новом, улучшенном облике. В остальных случаях коммунистические организации стремительно преобразовались. Причем в большинстве случаев новые партии объявляли себя социал-демократическими, сохранив, впрочем, прежние кадры и традиции. Тем временем на Западе социал-демократия переживала глубокий кризис и смещалась все более вправо. При более пристальном взгляде, однако, мы замечаем, что картина выглядит несколько сложнее. На протяжении данного периода были и успехи на выборах, и победоносные стачки. Большинство партий и профсоюзов переживали трудности, но некоторые все же росли. Более того, с середины 90-х наметилась противоположная тенденция. Вообще, несмотря на все заявления о кризисе, в мировом масштабе левые в 90-е годы имели серьезные электоральные успехи, если только не считать периода 1989-91 годов. Социал-демократы в Скандинавских странах, теряя власть, быстро возвращали ее. Правые, долго правившие в Дании, потерпели сокрушительное поражение в 1993 году. В Швеции социал-демократы, к середине 90-х вновь стали самой сильной партией. В Италии правительство левого большинства было сформировано впервые за всю историю страны. Выборы 22 апреля 1996 года дали убедительную победу левоцентристскому «Союзу оливкового дерева», получившему большинство не только в парламенте, но и в Сенате: блок левых сил оказался у власти впервые в истории страны. Длительный период упадка лейбористской партии Великобритании в 1997 году завершился самой большой избирательной победой в истории партии. Французские социалисты, считавшиеся к концу правления Миттерана «партией без будущего», добились в том же году блестящей победы на парламентских выборах и сформировали правительство.

В Восточной Европе пост-коммунистические партии тоже быстро оправились после шока, вызванного крушением Берлинской стены. За исключением Чехии, они вернулись к власти почти всюду, где были проведены свободные выборы. Лишь на территории бывшего СССР левые повсюду, кроме Литвы, оставались либо в оппозиции, либо вообще за пределами серьезного политического процесса.

Несмотря на крайне умеренные взгляды английских лейбористов образца 1997 года, их победа, быть может, вопреки их желанию, оказала радикализирующее воздействие на миллионы людей в других европейских странах от Франции до России. Британские консерваторы за 18 лет пребывания у власти стали символом незыблемости капитализма и непобедимости неолиберального проекта. А последовавшие через несколько недель после английских французские выборы оказались знаменательны не только неожиданной победой социалистов, но также усилением позиций компартии и рекордным количеством голосов, отданных за крайне левых. Как, впрочем, и за крайне правый Национальный Фронт.

Следует отметить, что и за пределами Европы электоральные результаты левых в 90-е годы были впечатляющими. Бразильская Партия трудящихся не пришла к власти, но резко укрепила свои позиции в парламенте и муниципалитетах. В Уругвае, Колумбии, Чили левые тоже укрепили свои позиции. В 14 избирательных кампаниях, состоявшихся в Латинской Америке между 1993-95 годами, левые силы в среднем достигли 25%, что, безусловно, является историческим рекордом континента. Причем показательно, что продвинулись как радикальные, так и умеренные партии. В Южной Африке у власти оказался Африканский Национальный Конгресс в блоке с компартией. Коммунисты победили на выборах в Непале и получили даже предложение сформировать правительство в Индии. Верная принципам маоизма, «марксистская» компартия отказалась возглавить буржуазное правительство.

Однако все эти успехи никоим образом не свидетельствуют о преодолении кризиса социалистического движения. Просто кризис не имеет ничего общего с электоральной слабостью, «исчезновением» или «узостью» социальной базы. Напротив, он вызван политической слабостью и бессилием левых, которые, не имея четкой стратегии, даже победы умудряются превращать в поражения.

Английский историк Дональд Сассун, получивший в 1997 году Дейчеровскую мемориальную премию за свою историю европейского социализма, отмечает, что у левых исторически были две руководящие идеи - «регулирование» и «сопротивление капитализму"1. В конце 80-х идея регулирования превратилась в общие пожелания, поскольку социалисты ничего не могут противопоставить мощи транснациональных корпораций. Сассун, в целом, разделяет эту точку зрения, хотя легко заметить, что идеологи современных левых слишком часто воспринимают глобализацию не как социально-экономический процесс с конкретными сильными и слабыми сторонами, структурными противоречиями и сложной динамикой, а как наваждение, необратимый перелом, нашествие непонятной и непреодолимой силы. Это же парализовало и их волю к сопротивлению. Однако сопротивление капитализму продолжается. Только из организованного оно стало стихийным, из политического - социальным. Массы оказываются радикальнее идеологов, которые по инерции ссылаются на «консерватизм» масс.