Столько кругом отголосков,что слишком сложно различить голос:налево посмотришь — эхо,направо — тожеБудто ходит оно по кругу,само себя отражает —и все давно позабылитого, кто вскрикнулЧто за слово случилось?Звал ли на помощь,или радостно восславилнебо и землю —этого мы никогда не узнаем,мы никогда его не увидим.Потерявшиеся во вращении слепого звука,повторений повторов, удвоений и без того двойного —мы присоединяем к общему шуму свой невнятный шепот,возгласы, крикиШумит земля голосами,полон голосами воздухЯ встану прямо насколько умею и глаза закрою,буду молча стоять, как вода и деревья —в беззащитности своейстановясь сильнееНавстречу другой тишине тишиной выльюсь,наполнюсь встреченным — стану единой,будто тот голос, что не расслышать,ненайденный, потаенныйВсе самое важное я скажу тебе молча,а неважное, множась, выговорит эхо
«Прилетел жук, крылья сложил, и показал: вот…»
Прилетел жук, крылья сложил, и показал: вот.Я посмотрела на панцирь его,на колючие тонкие лапки его,и ответила: это о том.Ветер подул, подсолнух качнул коронованной головой.Я посмотрела, как желты короны зубцы,как стебель держащий тонок и слаб:да, и это о том.Включила симфонию Брамса.Общий голос рос, потом обрывался.Один, как гобой, человек в тишине.Пел: да, это о том.Я в глаза человеку смотрела, и трогала кожу,И долго лежала с ним молча.Пока я молчала, любовь говорила.Да, говорила о том.Все об одном,вся об одном,неявная речьиз глубины яви,об одном,единственно важном,том самом.
«Есть расстояние от края до края неба…»
Папе
1
Есть расстояние от края до края неба,сердцем одним измеряемое,удивлением взглядаперед распахнутым и огромным,голубым глубоким.Есть расстояния, измеряемые шагами,утренним транспортом,взглядом, направленным в землю,чтобы не наступить на пятки спешащего рядомпо асфальту волнистому ировному подземному мрамору.А есть такое расстояние,какое ничем не измеришь,кроме времени.Таково оно между нами:о нем не скажешьни воздухом,ни землей,ни взглядом,ни сердцем.Но — то тянущимся, то бегущим,то водоворотомзакручивающимсявременем,отпущенным мне —до моего —отсутствия.
2
От ветки полнокровной до цветка,от стебля до травы торчащей,от насекомых всяких до зверей:собак, котов и птиц кричащих,от вечера синеющего дополного живого дня —такого плотного и тесного,какой бывает только летомнеотменимое, неоспоримоенатянуто невидимое нет.Мы с мамой смотрим на свое нигде.Его не видит ни сосед, ни яблоня.Стоит большое лето, как вода —торжественное в цельности сплошной.А наше нет качается везде,отсутствие пронизывает воздухи проникает все его цвета,подмешивая строгую прозрачность.Ее не видят ни сосед, ни яблоня.Так я не вижу, как другие нетпересекаются с моим в пространстве общем,и как из них бьет острая трава,и белые цветы сияют повсеместно.Со временем сжимаются онидо капли водяной, и эта капля,как концентрат любви, проходит в землю,в ту землю, где они всегда лежат.И океан присутствия растетиз маленькой неизъяснимой капли.
3
И стало надо мной другоеЗимнееИ дымка вдалекеДорога кладбищем прозрачна и пустаТуда где бывшее родным лежит в землеТак близко и так далекоИ камни белые над ним, цветы сухиеИ зимнее большое — надо мнойА было впереди — без края; ветерИ камни белые над ним, как облакаМы через память чистую своюСтановимся свободнее, идем,Как будто бы летим —Так медленно, как крупный снег летитКак смерти нет для снега,Смерти нет,Есть здесь и память.Все, что золотоеСобрать внутри —И дать прямой ответНа просьбуЗдесь всегоОтветить золотым своимВнутри подобьемЛюбовью и вниманиемТому, что здесь сейчасИ что когда-то здесь.
«Эта горстка — золото дней…»
Эта горстка — золото дней.Лежит у меня в руке.Тихо и беззащитноСлучаетсяВажное.Никогда не гремит маршами,Но музыкой на воде.Это золото — музыка.Музыка лежит у меня в руке.Годы и годыШирятсяПамять мелеет.Тонкое оседающееВсе тоньшеЛегко лежащие на моей ладониСлучайное словоНесмелая нежностьОкно, ненарокомоставленное открытым
Дозморов Олег. Вечное «почти»
«Ничего не болит, только больно…»
Ничего не болит, только больно.Тяготения нет у земли?И огурчик во рту малосольный,и чекушечка после семи —не живется житейским манером?Никаким не живется — тоскарысью бегает за маловером,предпоследняя песня близка.А бывает, начнет и отпустит:ничего, он печаль обойдет —и огурчик хрустящий надкусит,и хрусталь, как в стихах, обольет!И топорщится глупо отвага,и готов поспешать напролом.Все горящая стерпит бумагамонитора над белым столом.
«Я подожду. Без бега облаков…»
Я подожду. Без бега облаковне заведется на рифмовку вторник.На небе меж коробок и лотковпорозовел — кто? Бортик, портик? Тортик.Лежал туман, как крем, на берегу,по морю, как по пирогу, размазан.Рассвет разжал подкову, ветр в дугусогнул флагшток, где пестрый флаг привязан.Подкова — это пары береговполукольцо по сторонам залива.Слои коржей над бухтой с двух боковпологого холма нависли криво —над полосой, где к вечеру прибойим навзбивает пены в мокрых скалах.Какой простор сокрылся, боже мой,в амфитеатрах, антресолях, залах.Надвинулись слоями, полосой.Дырявый дождь эпитет добавляет.И мертвый дрозд лежит на мостовой,и черный бак с отходами воняет.И рыбаки, что тоже от сохи,ввиду волнения заходят в бухту —вот-вот уже набрякнут и набухнуттяжелые, как пахота, стихи.
НА ИЗВЕСТНЫЙ МОТИВ
Заливаем в баки амфибрахий.Впрочем, это, кажется, хорей.В бронированные черепахипересаживаемся с коней.Вводим танки сразу после пьянкив серую притихшую Москву.Окружаем телеграф без паники.Рифмы в лентах, строфы на боку.Залегла пехота в сквере мглистом —верлибристы, геи и т. п.Мало нас, традиционалистов,не прокатит наш ГКЧП.Завтра нас поймают, арестуют,постреляют над Москвой-рекой.Некоторых враз перевербуют,лучших — закопают в перегной.Через двадцать лет настанет мода —мы воскреснем и айда гулять.Долго у упрямого народабудут наши книжки изымать.
«Июль. Двадцать второе. Не стихи…»
Июль. Двадцать второе. Не стихи?В саду, как облака, раскрылись розы.Всегда хотелось срифмовать «тихи».Я знаю, знаю, все слова из прозы.Да, руки коротки. А нужно — «коротки».И тяжесть, тяжесть в голове чужая.Да, облака, а нужно — «облаки».Небесная, а нужно — «небесная».
«Под небом Лондона, у парка, ресторана…»
Не дай моим устам…
А. Фет
Под небом Лондона, у парка, ресторана,вдоль ровно припаркованных машин,где с чадами читатели Корана,где с псом серьезным местный гражданин,где осень, в общем, тоже золотая,но взгляд незлой у лондонского пса,с женой в погожий день смешно гуляя,невесело смотрю на небеса.Все хорошо, и кофе с этим кейкомв кафе из чашки горек и хорош,кленовый лист разложен по скамейкам,и мы еще лет десять молодежь.Но злой, ворчливый бродишь по аллейками, глупенький, ответишь за гундеж.