Чтение онлайн

Сидящие смотрят на приятелей и ничего не могут сообразить, ждут, что скажет Вася.

— Что, совсе-ем ничего?! — Вася приподнимается на локте, недоверчиво приглядывается, вытягивает голову, как страус, и молчит.

— В на-ату-уре, Васек, — на полном серьёзе говорит Аркаша. — Ну та-а-к сле-егонца малехо прихватило и попу-устило, ага-а! Го-во-рили, кре-е-пит!..

Васёк прищуривается, до него что-то начинает дохо дить… Он медленно поворачивает голову и долго-долго смотрит на будильник…

— Так вы же че-ты-ре часа в бане про-си-иде-ли, Аркаша… С обеда! Д-дыбани на себя, д-дыбани!..

И тут взрыв, лавина хохота сотрясают секцию. Арка ша и Витька стоят в одних трусах, на плечах и боках висят остатки пены.

— И ничего! — поддает жару Вася, и люди сползают с нар и корчатся от смеха на полу. — Совсем ничего! В натуре, ничего!

Аркаша и Витька наконец въезжают и тоже закатываются:

— А мы ду-ума-али, ни-че-е-го! В на-ату-уре же, ду-умали. Да, Витя-я? А где ве-ещи, слу-ушай?..

Восемьдесят седьмой год. Крытая тюрьма. В одну из камер заходят главный режимник тюрьмы и несколько контролёров. Это не шмон, а обычный обход. Все молчат и смотрят на ментов. В камере — девять человек. Режимник Зараза обводит медленным взглядом заключённых, раздумывая, с чего бы начать. Читать нотации и пугать бесполезно, в камере — одна босота, авторитеты и неподарки. Наконец его осеняет. На стенах, как и везде, наклеены «сеансы» — вырезки из журналов с полуобнаженными женщинами.

— Сколько раз можно повторять, чтобы вы не клеили эту заразу?! — рычит режимник и, выхватив большой тюремный ключ из рук контролера, принимается за работу…

— Это не за-р-раза, это д-дамы, — с ходу подкалывает его Леня Заика, и все улыбаются.

— Молчать! — Режимник ходит по проходам между нарами и яростно соскребает «сеансы». — А это что такое?! — восклицает он, войдя в проход к Грише Колыме.

Колыма сидит двадцать четыре без выхода и совсем одичал.

— Где? — лениво реагирует он на возглас режимника и тупо смотрит на стенку.

— Да вот! Вот! — тычет режкмник ключом в одну из вырезок на стене. Она цветная, скорее всего, из «Огонька».

— Ах, эта!.. А хер её знает, начальник. Кажется, графиня какая-то, а может, и баронесса, — поясняет Гриша на полном серьёзе, не понимая сути претензий режимника.

— Ка-кая графиня, Травкин! Это же Ло-мо-носов в парике! Михаил… Васильевич, мать вашу в так!

— Да ну! — искренно изумляется Колыма и всматривается в «сеанс», словно видит его впервые.

— Три года дрочу, а не знал. Ну точь-в-точь баба, свободы не иметь! Щас сниму, начальник, щас…

Контролёры не выдерживают и хватаются за животы:

— На самого Ломоносова! Это же надо! Пора освобождать, пора!

Гриша совсем сникает, он в шоке. Срывая ногти, скребёт по «сеансу», который, как назло, приклеен намертво. Как-никак — графиня.

В зоне трёшница — молодая девушка из Кизела, нырнувшая в лагерь на заработки. Замаскированный бункер под лесозаводом, ключ только у одного человека, вскрыть дверь можно лишь при помощи трактора… Есть, правда, и запасной выход.

К даме лукаются узким кругом, человек семь-восемь, самых-самых. Договариваются между собой не «контачить» барышню ради собственного достоинства. Прошлое прошлым, а тут никакого минета. Решено. Все восемь из авторитетных, все хитрые и прелые. Кормят, поят, угощают шоколадом, дают деньги. На пятый день выясняется, что трое таки нарушили табу, не удержались… Возникает скандал. Трое отказываются и выбивают из барышни «опровержение». Тогда начинают бить остальные — нет, правда! Никто друг с другом не разговаривает, но в бункер ныряют.

На девятый день бункер накрыли опера, секс закончился.

Витя Гончий — известный онанист, «дон Дрочило». Ему всего двадцать один год от роду. Залезает на четвертый ярус пятикубовых, уложенных друг на друга пакетов доски и, прикрепив «сеанс» из журнала, дрочит до одури на высоте. Место давно проверенное, ни с какой стороны не видно, никто не помешает.

В один из дней, не обратив внимания на то, что пакеты еще не доложены до конца, он, как обычно, лезет наверх. Через пару минут руки уже в работе, и всё нипочем. Крановщик в это самое время выруливает стрелой и четко опускает очередную пачку доски. Гончий дёргается от неожиданности и с испугу падает на доски.

Парализованного, но с «сеансом» в кармане его сняли через два часа.

Отбывая очередной свой срок, Коля Монгол — большой авторитет в преступном мире — как-то подозрительно прилипает к одному симпатичному огольцу лет девятнадцати. Братва молча наблюдает за этой странной дружбой, но, конечно же, шушукается между собой. По неписаным лагерным законам, тот, кто держит «личную жену» втихаря, а выражаясь проще, «петушка», должен отвечать по всей строгости закона перед братвой за свой проступок. Проступок же заключается в том, что «петух» находится среди всех, ест из одной посуды со всеми, чифирит и вообще живёт на равных с чистыми людьми, что считается совершенно недопустимым. Зона не воля, и «петух», словно какой-нибудь неприкасаемый, должен быть в своём стойле. Точка! Так гласит закон.

То ли из жалости и любви к огольцу, то ли из страха за свою жизнь Монгол не сделал никакой объявы на предмет секса, и все сочли это за личное оскорбление. Братва уверена, что дело обстоит именно так, тем более что такие случаи в зонах не редки.

Пару авторитетных и пронырливых босяков вызываются распутать этот клубок и буквально открывают рот от изумления, когда припёртый к стенке оголец сознается в том, что сам «жарит» Монгола! Почти год!

Ему, понятно, не верят и бьют смертным боем до синевы, выбивая настоящие правдивые слова. Но оголец стоит на своём как кремень и заявляет, что вдобавок ко всему «дед» делает ему минет.

Ребята призадумались: так врать мальчишка ни за что не рискнёт, ведь каждое его слово весом в человеческую жизнь. Но как доказать?! Пацан, как и баба, не свидетель, он никто по жизни, а во-вторых, сопляк. Для такого авторитета, как Монгол, нужны не то что железные, а платиновые доказательства, основания. Иначе нож вонзится в твое собственное сердце и в сердце глупого пацана, рискнувшего сказать правду. Голь на выдумки хитра, и братва находит супероригинальный выход.

Под страхом смерти огольцу запрещают говорить кому бы то ни было о состоявшемся разборе и требуют, чтобы он сделал следующее: поставил несколько маленьких зеленочных точек на свой член и слегка «закоцал» зеленкой пальцы. Когда пахан в очередной раз пригласит его к себе, он засветится на все сто. Если оголец действительно сказал правду. Либо на губах Монгола, либо на его заднице останутся следы зеленки. Это чистый приговор. Задача пацана — быстро сообщить о случке братве, пока пахан не щекотнулся. Проходит три дня, и долгожданная случка происходит. Когда пять человек неожиданно вошли в бендежку Монгола, тот весело улыбался и не думал о горе.