Чтение онлайн

«Распишись, а то завтра прихлопнет сдуру, начнут таскать, объяснительные со всех брать… Сам понимаешь!.. А может, тебе инструкцию прочитать, а?» — «Да на хуя мне твоя инструкция, кто по инструкции работает здесь?»

Слушать их, конечно же, не имело смысла. Будешь соблюдать инструкции, выполнишь норму на двадцать процентов, хозяин завтра запрессует.

Каждый выживал как мог, слабые погибали либо опускались на самое дно и тихо сходили с ума.

— Ну что, граждане тунеядцы, отказчики и престуг ники!.. — будто персонаж из фильма «Операция „Ы“» спрашивает старший лейтенант Фомичев у сбившихся в кабинете отказчиков. Симпатичный, молодой, умный карьерист, начальник ИТК. Этот из новой плеяды ментов, с претензией на интеллигентность и прочее. Встает из-за стола, одергивает китель.

— Одни и те же лица, одни и те же!.. — Он внимательно всматривается в лицо каждого, как будто желая разгадать и проникнуть внутрь, а сам думает, что бы такое сказать. Говорить действительно нечего, да и что можно сказать тем, кто живет на грани и не лишен разве что воздуха?..

Но хозяин таки находит слова:

— Вроде неглупые люди, на стро-гом режиме… Все понимаете, не инвалиды…

— У меня третья группа, гражданин начальник! Я же вам говорил в прошлый раз… — Маленький мужичок лет пятидесяти в длинном грязном, засаленном бушлате неизвестно с чьего плеча пробивается вперед.

Это Глухой, из Калининграда. Он действительно очень плохо слышит и потому постоянно торчит в санчасти, откуда его прогоняют. Болезнь несерьезная, работать можно и глухим. Полудетский скулящий голосок, ангельское, стянутое, как у старушки, лицо, печальные глаза. Сущий одуванчик по виду. Ему дали десять лет за убийство врача — ещё одна причина, по которой его гонят из санчасти.

Освободившись из лагеря в последний раз, Глухой очень болел и потому был вынужден сразу лечь в больницу. Какой-то молодой врач чем-то сильно задел его душу, то ли невниманием, то ли обманом, то ли грубостью, и этот тихий дедушка вогнал ему нож в грудь прямо в палате. Он умер через два дня, поэтому Глухому и дали десять, а не пятнадцать или расстрел.

Надо сказать, Глухой нисколько не страдал из-за содеянного и постоянно вынашивал планы поджога санчасти или кого-нибудь из медперсонала. Оперативники не принимали его болтовню всерьез, а может, просто выжидали…

— Тихо! — гневно зыркнул начальник на Глухого, и тот сразу заткнулся. — Неужели вам в самом деле лучше в ШИЗО, чем на бирже? — допытывался он от нечего делать. — Вши, клопы, баланда, параша!.. Чего вам не живется, не пойму? Ну вон другие… Работают, и ничего, привыкли… Я понимаю, труд тяжёлый, но, извините, я вас сюда не приглашал. Это спецколония, спецлес… Ходят в ларек люди, деньги кой-какие родителям посылают, на поселение со временем выходят, а вы?..

Зеки, дождавшись паузы, разом загудели: «Ничего не платят!»; «Сапоги не могу стащить с мороза, валенок негде взять! Воровать, что ли?!»; «На бирже помыться негде, хотя бы одну баню на всех!»; «Бригадиры бьют крючками, а у меня сил нет на норму!»

Выкрикивают самое наболевшее.

— Тут в основном все больные, гражданин начальник, а в санчасть не попадешь. Она один час принимает, а очередь на двадцать метров! Говорят, что это специально так, по вашему указанию, чтоб меньше людей от работы освобождали. За час до развода можно от силы семь — восемь человек принять, а остальным куда? Хозяин дает возможность высказаться всем, потом поднимает руку:

— Это лагерь, господа!.. Подстраиваться под вас здесь никто не будет. Накопите себе отгулов и идите в санчасть, если больны. Помыться можно в жилой зоне, баня есть, нечего тут антимонию разводить! Валенки выдаются по лимиту, а бьют лодырей! И мало бьют, мало! В столовой, небось, по три пайки жрете, а работать Вася будет? Не выйдет!

После слов о пайках Глухой как-то встрепенулся и напружинился.

— А где их взять, где?! — неожиданно произносит он таким тоном, будто три пайки и были единственным счастьем в его жизни.

В кабинете на секунду все смолкло. Начальник внимательно посмотрел на Глухого и понял, что сморозил несусветную глупость. В столовой подбирались даже вывалянные на полу огрызки, а не то что куски хлеба. Ни о каких трех пайках не могло быть и речи. Даже не верилось, что на дворе стоит восемьдесят второй, а не сорок седьмой год!

Зеки не выдержали и дружно закатились смехом. Если б они были, эти три пайки! Все на мгновение позабыли, что их вот-вот потащат в ШИЗО.

Новый бетонный БУР строится уже ровно четыре года. Никто, кроме начальника ИТК и режймников, не заинтересован в скорейшем завершении строительства, особенно зеки…

Все, кто имеет хоть какой-то доступ к стройке, тянут домой стройматериал, зеки же знают, что в новом БУРе будет течь со стен и вообще проект этот гибельный, специально разработанный в структурах МВД. Бетон не дерево, здоровье оставишь в темпе вальса.

За четыре года на стройке были зверски убиты четыре бригадира, по количеству лет. Одного изрубили топором, двоих зарезали, последнего удавили. Все они слушали начальника и умирали, как и положено сукам. Начальник нисколько не огорчался и снова находил «смертника», обычно с двенадцатью — пятнадцатью годами срока… И давил, давил, давил. Неглупые бригадиры, взвесив все за и против, посоветовавшись с блатными, высчитав неминуемую смерть, «линяли» со стройки, как крысы с тонущего корабля. Но были и другие…

Пятым добровольцем оказался ростовский Культя, злостный фуфлыжник по игре, конченая, в общем, тварь. Он явился к хозяину и твёрдо заявил: «Я стану бугром, гражданин начальник, стану, но дайте мне возможность защитить себя… Я их, блядей, восьмерых уложу, прежде… Мне чё надо-то? Всего лишь разрешение на ношение ножей, неофициальное, конечно. Пусть зам по POP даст указание всем контролёрам не трогать меня вообще. Я суну пару тесаков в голенища с утра — и пусть подходят! Даю вам слово — через шесть-семь месяцев БУР будет готов! Ну а срок… Мне осталась трёшка из четырнадцати… Выпустите „на химию“ или помиловку организуете, если что. Всё в ваших руках. Идёт?»

Начальник долго и в упор смотрит на Медуненко Виктора Григорьевича, в прошлом ростовского босяка и авторитета… «Я их восьмерых уложу!» — проносится в голове подполковника. «Когда ты сдашь БУР наконец?!» — «слышит» он и голос начальника отделения.

«Как всё надоело, до чего нас доводят приказы, кто мы вообще и кто эти Медуненки?! — думает начальник колонии и тяжело вздыхает. — Кто те, что сидят над нами и выше, кто они? Простит ли нам Бог все это, простит ли когда-нибудь?! Сумеем ли мы забыть то, что творили, выполняя приказ?! И разве не чище нас этот преступник, который украл раз или два и вот сидит здесь? А я совершаю преступления изо дня в день годами, Боже мой, годами!»

«Старею, видимо, старею…» — пытается он отмахнуться от назойливых мыслей. Начальству виднее…

— До ножей не доводи, Медуненко… Убьёшь двоих-троих — возня… Могут и осудить, не шило… Высчитывай, опережай недовольных, а мы их лучше в крытую… Думай вперёд и наперёд. И помни — ты сказал шесть-семь месяцев. Заму по POP я скажу насчёт ножей, не волнуйся. Закончишь в срок, через месяц под чистую домой. Гарантирую!

Ровно через три с половиной месяца Культю трижды проткнули ломом прямо на стройке. В его руках нашли нож, в голенищах было еще два.