Чтение онлайн

Ему не стали ничего объяснять, а сразу поднесли к лицу зеркало. Губы Монгола были в зеленке. Он, однако, не растерялся и сам наехал на явившихся, как и подобает настоящему пахану и… активному педерасту. Тогда его попросили снять брюки. Он наотрез отказался, очевидно сообразив, что влип. Стащили силой, и все увидели зеленые пятна на его худых ягодицах. Спустя два часа избитый до смерти авторитет был уже в «петушатнике», среди себе подобных. В то время Монголу было почти шестьдесят.

Находясь среди женщин более-менее длительное время, зек начинает дуреть. Плоть требует своего, а возможности никакой — сотни глаз видят все и всех. Кроме того, медсестры сами следят друг за другом и подсиживают нерасторопных и добрых; оперативники тоже держат ухо востро: по триста рэ зря не платят. Водка, наркотики, половые сношения практически исключены, но в любом исключении есть и свое исключение. В общем, кто как умудрится.

Юмор и нечеловеческая тяга к женщине помогают больным выживать. Умирают, как ни странно, не очень часто. Покойника сразу же накрывают простыней и не дают никому с ним проститься. От укола он умер или от чахотки, никто не знает — тайна. Потом его уносят в больничный морг, и через два дня он на зековском кладбище. Колышек, табличка, бирка на ноге.

В лагерях морга нет, и трупы, как и в 37-м, лежат прямо на земле. Идя утром на развод, зеки в потемках наступают на мертвецов и жутко ругаются.

Ванька Карзубый, почерневший «скелет» с особого режима, вот-вот умрёт. Ванька — на заказном столе, ему регулярно, каждые два часа, «ставят» уколы. Он лежит один, в 8-й палате, из двери несёт жуткой вонью разложившихся лёгких. Сегодня уколы ставит дежурный врач больницы — Юлечка. В юбочке выше колен, в капроновых чулках и высоких сапогах, она сводит с ума все отделение. Все семьдесят человек таращатся на нее из палат, и за две-три минуты, пока она идет по коридору, каждый успевает мысленно раздеть ее и совершить несколько половых актов в самых невероятных позах. В такие минуты глаза зека ничего не выражают, он весь где-то там, в блаженной муке. Никто ни на кого не смотрит — неприятно и стыдно видеть свою же тоску в чужих глазах…

За большим ящиком возле туалета кто-то просверлил в стене дырку, ее замаскировали изнутри, и человек, присев за ящиком, может спокойно обозревать женщин. Они же ни о чем не догадывались. Каждый жаждет посмотреть, и у ящика чуть ли не дежурят. «Распорядок» изучен от и до, три-четыре раза в день женщины ходили в туалет. В течение целых пяти месяцев отделение любовалось их ножками, трусиками, попками, иногда и большим. Потом дырку обнаружили и заделали. Женщины не особо возмущались…

Юлечка входит в палату и нагибается к постели больного. У двери сразу же столпилось человек двенадцать.

— Что вам нужно? — оглядывается она. — Отойдите от двери и не мешайте мне! — Из-за жуткого запаха Юлечка тем не менее дверь не закрывает.

Часть зеков уходит.

Вен на руке Карзубого совсем не видно. Она снова наклоняется к нему, пытаясь нащупать иглой вену.

Сняв тапки, двое из оставшихся у двери — Влас и Колька Рыжий — тихонечко, на цыпочках входят в палату. Припав на пол в полуметре от Юлечки, уставились ей под юбку — они отлично знают, что с Ванькиными венами придётся возиться долго. Остальные, прикусив губы, наблюдают за этой картиной от двери. Умирающего Ваньки словно и не существует. Кто-то не выдерживает, подходит и легонько пинает Власа ногой:

— Дай мне!

Влас дёргается, но не отползает. Ноги в капроне слепят глаза. Восемь «тигров» у двери проклинают тюрьму и тот день, когда родились. У Власа и Рыжего уже трясутся руки.

Вдруг Юлечка резко разгибается и делает шаг назад. Она едва не наступила на смотрящих с пола. Она стоит со шприцем в руках и тужится что-то сказать или осмыслить. Язык, видно, отказал ей.

— Господи!!! Чтоб вы сгорели! — выдыхает наконец Юлечка и, глядя куда-то в потолок, пулей выскакивает из палаты.

Карзубый умер в эту же ночь, в 11 часов.

Знаменитый на весь Кизеллаг майор Портянкин по кличке Рыло бил всегда неожиданно и хлёстко, как настоящий боксёр.

Наблюдение за лагерной столовой было одним из любимейших занятий режимника. Он приходил в зону в полшестого утра, прятался в укромном местечке неподалеку от пищеблока и ожидал начала завтрака.

На завтрак ходили не все, многие спали до самого развода, и по этой причине некоторые зеки несли из столовой пайки товарищей и иногда свои собственные. Майор Портянкин считал это действо грубейшим нарушением режима и всеми силами старался искоренить «ношение» начисто.

Он жестоко и беспощадно дубасил активистов-эсвэпэшников, стоявших на пропускных воротах, за зевание и жалость к мужикам, но ещё крепче бил несущих. Он прямо-таки зверел при виде обнаруженной пайки, терзал и волтузил несчастного мужика, потом валил его на плац и долго пинал ногами в бока.

Справедливости ради следует отметить: майор Портянкин никого не тащил в ШИЗО после побоев и всегда отдавал бедолаге выстраданную и, как он считал, заработанную уже пайку.

Почему ему не спалось утрами, не знал никто, но какая-то веская причина на это наверняка имелась. Как бы там ни было, но налеты майора на столовую продолжались и продолжались, и, казалось, нет той силы, которая может остановить этого идиота и законника. Сила между тем нашлась, майора остановил не нож и не приказ, а обыкновенный человеческий смех, именно он.

Дело было глубокой осенью. Выстроенные на плацу бригады ожидали очереди на выход, лил мерзкий, холодный дождь, всем хотелось побыстрее выскочить на биржу.

Рядом с последними бригадами почти в самом конце плаца смирно стоял зоновский конь Наглый и, как всегда, выискивал глазами добычу — пакеты и свертки зеков. Лагерные кони частенько приходили вместе с людьми на развод, и ничего удивительного для заключенных в этом не было. Они выпрашивали у стоящих людей хлеб, а иногда, тихонько подойдя сзади, сами выхватывали желаемое из-под мышек ротозеев. Никто их не бил и не обижал за подобные шалости, но все от души смеялись, сочувствуя пострадавшим.

Небезызвестный в зоне конь по кличке Негр умудрялся красть даже ночами, как настоящий вор. Летом в бараках душно, окна открыты, Негр подходил к тому или другому окну, засовывал морду в помещение и сметал с тумбочки все съестное, если таковое имелось. Обобрав таким образом три-четыре отряда за ночь, он со спокойной совестью отправлялся отдыхать.

Итак, было холодно, лил дождь, майор Портянкин маячил где-то у второго КП, выкрикивая громкие команды: «Вперёд!», «Стоять!», «Подровняться!»

Конь Наглый, которому, видимо, надоело стоять на месте, демонстративно обошел отряды и, протиснувшись в узкую калитку, двинул в сторону вахты, туда, где выкрикивал фамилии нарядчик.

Глупый эсвэпэшник, стоящий на калитке, не обратил на коня особого внимания, но все же посторонился, косясь на его копыта. Майор Портянкин заметил коня довольно поздно, когда Наглый находился чуть ли не в метре от него.

Майор на мгновение застыл, вперился в коня немигающим взглядом, сплюнул на землю и разразился диким матом.