Чтение онлайн

Любосластие продолжалось почти до рассвета. Аксинья понимала: у Степана нет уже сил, протягивала ему травяной отвар, парила, прижималась к мокрой коже жадными губами. Он вновь и вновь совершал то, что и нельзя было уже назвать страстью. Мучил себя и ее, то ли наказывал за что-то, то ли прощался.

– Степан, – наконец осмелилась она сказать, – рано выезжать. Тебе бы хоть пару часов поспать.

– Да? – Он поднял осоловелый взгляд, и Аксинья увидела в нем ответ на дочкин вопрос.

Отчего Строганов, богатый да влиятельный, нуждался в нищей знахарке из малой деревушки Еловая? Не ум, не снадобья Аксиньины нужны были, не сердце горячее. Для кого пиво иль крепкое вино, для кого горькое аглицкое зелье [36] , а для Степана забвение отыскалось в ее грешных объятиях.

Аксинья вечно искала маетные ответы, окуналась в новые тревоги. А надобно жить да радоваться ниспосланным дарам.

Рыжая Нюра сквозь сладкий, как медовая коврига, сон услышала писк. Чертыхаясь и поминая худыми словами черта, Фимку и всех мужиков, она встала с лавки. Босые ноги неохотно ступили на холодный пол. Добежала в два прыжка до люльки, выхватила пискуна из теплого гнездышка, вернулась в объятия пухового одеяла.

Да, жеребенок вымочил солому, изгадил все льняные тряпицы, и Нюрке пришлось натягивать шерстяные чулки, подбитый куделью летник, зажигать лучину, исправлять беду. Каганька довольно улыбался, сучил ручками да ножками. Нюркина сонная злость улетучилась, сменившись материнским умилением.

Да, сын у них с Ефимом Клещи вышел сдобный да пригожий. Отцовская бесова рыжина затмилась материной бронзой, пух на голове обещал, что, выросши, он станет подобием Нюркиных кудрей. Младенческая худоба прошла, обернувшись пухлыми щеками и веселым взглядом: молока у матери было вдосталь. Она просыпалась по несколько раз за ночь, чтобы насытить неспокойного наследника.

Нюра уже привыкла быть матерью. Тогда, накануне Рождества, она почувствовала невыносимую боль, подняла дикий крик на все ямское поселение:

– Тетку Аксинью вези!

Но даже ей самой сквозь первые схватки и горячие потоки, льющиеся из самого нутра, ясно было, что муж не поедет в Соль Камскую за знахаркой. Соседки помогли Нюре, утирали пот с лица, шептали ласковые слова, словно дочери или сестре родной, показывали, как сподобнее дышать, утешали. Рассказывали, пытаясь пробиться сквозь ее дикие вопли, как рожали первенцев, обливаясь потом и прося Богородицу о снисхождении.

На поздней зимней зорьке Нюрка произвела на свет дитя, в который раз поблагодарила Святую Анну за покровительство: жеребенок, крепкий сын ее жестокого мужа, осветил своим появлением непростую жизнь молодой семьи.

Фимка тогда ворвался в избу, не дожидаясь разрешения повитух, подхватил на руки сына и поднял, словно показывая кому-то сверху – отцу ли, матери, – что отныне в бесшабашном роду его появился наследник.

– Ишь какой! – повторял он.

Возмущенные повитухи подняли галдеж. Сына у радостного отца забрали, перевязали пуповину, обтерли сукровицу и лишь потом позволили ему взять на руки.

Теперь крохотная семья стала настоящей.

Нюрка привыкала к долгим ночам, к завыванию ветра за околицей, к пяти глуховским избам с двумя дюжинами обитателей, к появлению незваных гостей в постоялом дворе. Седмицы две назад проезжий служилый принял за непотребную девку, пытался купить, совал медяки в руку, лишь крикливый сосед, вовремя услышавший этот разговор, отогнал охальника. Она привыкла даже к помощи Машки-пермячки, молчаливой и странной девки, которую когда-то отчаянно ревновала к Фимке.

Не могла привыкнуть лишь к одному – к долгому отсутствию мужа, его бесконечным поездкам по Бабиновской дороге.

Самоуверенный, дерзкий, преступный муж был для нее всем: любовью, покоем, защитой, опорой в тяжелой жизни без просвета и отдыха. Нюра старалась забыть о руках его, обагренных кровью, о ярости, что сметала все на своем пути.

Муж расточал к ней и ребенку ласку, терпение его казалось бесконечным. И что ей до тех, кто мог стать жертвой гнева Ефима Клещи?

– Ты еще выше да крепче стал! Тошка, Тошка. – Нюрка повисла на старшем братце, взвизгнула тихонько, точно девчонка, поджала ноги. – Раньше бы кто мне сказал, что по тебе, прохвосту, тосковать буду – не поверила.

– Ишь, заговорила-то, Рыжая! Как не соскучиться? Мужа завсегда дома нет. – Тошка поставил сестру на землю и с неудовольствием оглядел двор.

Впрочем, возмущаться было нечем. Ефим не меньше двух дней за седмицу проводил дома, успевал сделать все, что надобно: дров наколоть, двор вычистить, поправить ворота. Нюра справлялась с овцами, гусями и курами. Неприбранности да разгильдяйства в их дворе отродясь не было.

– Тошка, опять ты за свое! Мужа моего не трогай, не смей даже. – Нюра улыбалась, но в голосе ее братец без труда прочитал угрозу.

– Да что ты в нем нашла? Э-эх! Племянник-то мой где?

– В избе, молока напившись, сопит.

– Слышишь, уже дядьке радуется, – усмехнулся Тошка.

Нюра Рыжая всплеснула руками и побежала в избу, перескакивая через ступеньки, слыша стук сердца: вдруг что с жеребенком случилось? Прижала к себе, выпростала грудь, и каганька прекратил назойливый писк.

– Ты корми, не стесняйся, – зачем-то сказал Тошка, словно Нюра собиралась таить от него самое важное дело. Брат – не чужой мужик.

Тошка относился к Нюриному сыну лучше, чем к своим детям. Привозил с собой гостинчик – то свиной пузырь с горохом, чтобы забавлять дитя, то круг козьего молока и горшочек творога.

– Хочешь Антошку подержать?

– Тошка, тезка мой, – протянул брат. Он осторожно взял на руки каганьку, ощерился радостным зверем.

Нюра накрывала на стол, вытаскивала из печи постную кашу, резала щедрыми ломтями хлеб, а брат все забавлялся с Антошкой. Назвала она его в честь брата, обманув любимого мужа. Накануне родов обещала Фимке дать сыну имя Кузьма, но, вспомнив о страшной участи мальчонки, убитого злодеем, малодушно изменила данному слову. Благо в Святцах, как сказал добрый батюшка, имя Антошка – вот оно, накалякано черным по белому.

Вечером, умудренная опытом непростой семейной жизни, она решилась на вопрос, что жег язык уже не первый год:

– Ты отчего жену свою поедом ешь?

– А ты сама не видишь? Вы ослепли все да оглохли?! – Тошка вскочил с племянником в руках, напуганная Анна подхватила заснувшего ребенка и уложила в колыбели, подоткнув шерстяное одеяльце.

– Спи да дядьку не слушай.

– Не слушай? Спросила – и теперь рот заткнуть мне хочешь? – В Тошке жил какой-то дикий зверь, что порой просыпался и рвал его на части.

– Пошли на завалинку, криками тезку своего разбудишь.

– Да погоди ты.

Нюрка послушно ждала, видела, как вздуваются жилы на шее, как сжимает кулаки брат от несказанной обиды. Понимала Нюрка, в чем таилась вина Таисии, но не могла признать, поверить до конца, что такое возможно…

– Ты девчонкой тогда была. Мало что понимала.

– Все я знала: в жены ты брать Таську не хотел.

– Я бы зачеркнул былое, да… Паскудная натура у жены моей…

– Тише, брат, тише…

Тошка шепотом, постепенно переходившим в крик, рассказывал сестре о том, что змеилось на его сердце долгих пять лет.