Чтение онлайн

На очередном вираже снаружи хрястнуло: они нормально зацепили иномарку. Запахло гарью, мелькнули сполохи огня - у "рафика" ко всему еще и мотор загорелся. "Морячок" выскочил из кабины, словно вниз головой бросился за борт.

Чтобы не опоздать, Алена за последнюю тридцатку наняла частника на "жигуленке".

Однако трудовой день у нее сегодня закончился, не успев начаться: фирма в одночасье самоликвидировалась.

– И куда ты теперь, мать?..
– посочувствовал ей охранник с особой душевностью только что похмелившегося человека.
– В твои-то годы!

– Девочкой по вызову!
– спокойно сказала Алена и ушла в скверик поблизости, чтобы не прилюдно поплакать.

Только слезы не состоялись. Не было их.

Алена закурила, и почему-то именно сейчас ей вспомнилась другая, давнишняя обида, ни мало ни много, полувековой давности. Тогда, в шестидесятых, в СССР объявили построение коммунизма. По этому поводу у Алены в классе провели пионерское собрание с повесткой дня: "Кого мы не возьмем с собой в светлое будущее?" Надо сказать, грядущий коммунизм Алене нравился, как может нравиться предстоящий большой праздник с гулянием и разной вкуснятиной на столе.

Только именно ее и было решено единогласно в этот счастливый праздничный коммунизм не брать. Оказывается, кто-то видел, как Алена недавно на Пасху ходила с бабушкой в церковь. И никто не захотел считаться с тем, что бабушка заставила ее, что за пазухой у Алены был амулетом красный галстук и все она там в церкви презирала: и толстого по-бабски священника, и слащаво-горький запах ладана, и хитроватое перемигивание свечей.

Тем не менее ее показательно проработали на классном собрании, потом на общешкольном. Директор сам срезал у Алены с рукава нашивки звеньевой и объявил, что она исключена из школы без права возвращения.

В церкви Алена больше ни разу в жизни не была. Даже не пошла после загса, когда муж, Витюшка, между прочим, секретарь комсомольской организации авиазавода, на коленях уговаривал ее венчаться.

Он, кстати, в свою очередь обещал Алене впереди чуть ли не коммунизм семейного масштаба, но вскоре сгинул в Афгане.

А теперь вот Алену, получалось, не хотели брать и в капитализм.

Она ускоренно дотянула сигарету, чиркнула по губам помадой и поехала к Оле. Ей было необходимо сейчас с кем-то душевно пообщаться, а Олечка уже год не могла найти работу и, как никто, могла понять ее теперешнее состояние. Потом же Оля была тем человеком, который не только выслушает как следует, но еще и сострадательно похлюпает над твоим горем. Среди подруг за глаза ее так и называли - "плакальщицей". И днем и ночью они везли к ней свои проблемы: слез у Оли пока на всех хватало. К тому же ее муж Андрей Юрьевич, преподаватель философии в университете, порой не только прислушивался к их женским историям, но даже резюмировал ситуацию - пусть не очень понятно, но всегда солидно, внушительно, что уже само по себе успокаивало.

Андрей Юрьевич и открыл Алене. А в ответ на ее обычное: "Мне бы нашу Олечку на блюдечке с голубой каемочкой" - вдруг неуклюже брякнул:

– Она в больнице!
– Андрей Юрьевич заскрежетал зубами.
– Мы купили Аленушке новые туфли, радовались, что еще способны это делать, а потом я вдруг набросился на нее с кулаками! И с чего? Мне показалось, будто она забыла взять чек! Не понимаю, что на меня нашло.

Андрей Юрьевич взвизгнул и убежал, выкрикивая что-то на непонятном Алене языке: он ругался на латыни, и это звучало как-то особенно страшно.

На улице возле Алены вдруг красиво остановилась иномарка.

– Хай!
– крикнул из машины Павел Геннадьевич, который последнее время имел какие-то дела с Алениной фирмой.

Она молча провалилась в его машину, в ее особенный технологический мирок с пилотскими приборами, мятным холодком кондиционера и самодовольным, жирным запахом кожи. Сексуально постанывало крутое "стерео".

– Куда летим?
– тихо, но внятно сказал Павел Геннадьевич.

Прежде чем упасть в этот тюнинговый омут, Алена успела с удовольствием увидеть себя в ртутной зеркальности тонированных стекол: еще отличная, почти игрушечная фигурка в сносных расклешенных джинсах, как присосавшихся к ее аккуратно вздернутой, курносой попке.

– Летим за счастьем!
– четко ответила Алена.
– И как можно быстрей, пожалуйста! Я опаздываю... Я все время отчаянно опаздываю!

Она судорожно улыбнулась: одной губкой, верхней. Это всегда классно получалось у нее и очень действовало на мужчин без мозгов: именно такие почему-то всегда около нее и обретались.

– Значит, нам в "Прагу"!
– засуетился Павел Геннадьевич.
– Я уже там и столик заранее заказал! Вот такая вот у меня зверская интуиция!

Алена благодатно притонула внутри этой какой-то живой, животной и даже по-своему развратной машины. Та жадно, напористо взяла с места очень приличную, вовсе не городскую скорость. Это было нечто почти космическое.

И словно продолжая ощущение полета, чьи-то руки, стоило машине остановиться возле "Праги", рванули дверцы, играючи выдернули Алену и расстелили на асфальте. Ощущение боли от удара и от защемивших кожу наручников пришло не сразу.

Часов через пять Алену отпустили, убедившись, что она никак не соучаствовала в делах Павла Геннадьевича.

По дороге домой она старалась не встречаться глазами с прохожими. Алена догадывалась, какой у нее сейчас фейс: будто у бабы ломка, и она вслепую, наугад дернулась на поиски дозы.

Вдруг звук трубы, яркий и сильный, точно с неба грянул над Аленой: в парке неподалеку от ее пятиэтажки заиграл, как всегда в этот час, духовой оркестр. Музыка была полновесная, вальяжно грациозная.

Она остановилась, словно ждала от нее какого-то откровения. Несколько пожилых пар вальсировали с осторожностью артрозных больных, и, глядя на них, Алене опять захотелось плакать.

Дремавший на лавочке немолодой мужчина вдруг вскочил перед ней:

– Будем знакомы, мадам! Я, между прочим, инопланетянин! Не хотите прямо сейчас побывать на моей родине - в туманности Андромеды?

Убегая, она у выхода из парка на куче прошлогодних исчерневших листьев неожиданно увидела голенькую, без платьица, одноногую куклу с мертво закрытыми глазами.

Тормознув, Алена машинально подняла ее. Кукла невнятно пискнула. Алена улыбнулась, погладила ее по голове и засунула в сумку.

"Я дура!" - восторженно подумала она.

Возле гастронома Алена отчетливо поняла: она совершит ошибку, если сегодня не выпьет со своей новой подруженцией. Вообще, выпить следовало в любом случае.

Она затарилась в долг бутылкой дешевого, без этикетки портвейна; а хлеб дома был, была, она точно помнила, и вчерашняя, жаренная на тараканах картошка.

За несколько шагов до подъезда вдруг что-то мясисто чвакнуло об асфальт за спиной у Алены: звук был сочный, емкий, с таким ударяется оземь сброшенный с крыши увесистый снежный ком.

Алена испуганно зыркнула назад.

На асфальте распластался человек. Поза его была неестественная: казалось, что каждая часть тела лежит сама по себе.