Чтение онлайн

— Прости за навязчивость, но для меня это важно. Зачем ты открыл мою сумочку?

Мартин резко обернулся, все еще охваченный гневом, но промолчал.

— Ладно же! Снова не утруждаешь себя ответом! Как же нам жить дальше, после свадьбы, если сейчас ты не изволишь хотя бы раскрыть рот! Кто-то совсем недавно устроил целую сцену на тему о недоверии и незрелости…

— А если я скажу, что уронил мыло в твою сумку — ведь она была открыта, — бесстрастно перебил Мартин.

— Ха! Придумай что-нибудь поостроумнее, — парировала Юдит.

— Как это ни нелепо, но, клянусь, правда. Чертово мыло выскользнуло из моих рук и упало прямо в твою сумочку. Когда я брал его, то наткнулся на диктофон. Вообрази, как глупеют от счастья: я решил записать тебе на пленку послание — ну, как я люблю, как счастлив и что все недоразумения позади.

— О, Марти… — дрожащим голосом перебила она, готовая разразиться слезами.

— Но я нажал не на ту клавишу и услышал твои жалкие и глупые угрозы…

— Господи, Мартин, неужели ты решил, что мне придет в голову осуществить их? Ведь я вся бурлила от ярости и просто хотела выговориться. Какая чепуха, какой вздор! Болтовня испуганной и обиженной девчонки, а ты принял всерьез…

— Девчонки? Нет, расчетливой интриганки! Какая низость с твоей стороны!

— Посмотри лучше на себя! Что ты тут мне устроил! Месть, плен и изнасилование!

— Изнасилование? У тебя разыгралась фантазия, девочка моя!

— А у тебя — гормоны! Иди спи со своей соседкой.

Юдит пустилась во все тяжкие и понесла полную околесицу. Мартин не пытался возражать и не остановил ее, когда она в бешенстве вылетела из комнаты, хлопнув дверью изо всех сил. Кроме кухни, однако, она никуда убежать не могла. Ноги Юдит дрожали, она вся ослабела, к глазам подступали слезы отчаяния.

Она поднялась в кухню, подошла к мойке и дала волю эмоциям. Юдит горько рыдала, как маленькая девочка, пока не выплакалась. Полчаса назад казалось, что все позади, проблемы решены и впереди безоблачное счастье. Прошлое ослабило мертвую хватку, и она примирилась с тем, что невозможно изменить. Она выкинула из головы сомнения насчет Линды, поступив как взрослый, зрелый человек. Но сегодня все рухнуло из-за идиотской записи.

Но почему, почему Марти не прислушался к ее словам? Если бы он действительно любил ее, то спокойно выслушал, а потом бы они все обсудили. Почему же, требуя от нее безоговорочной веры, он сам не верит ей?

— О, нет, — простонала она, закусив губу. История повторяется. Год назад он не захотел объясниться, а она просто вылила на него свои подозрения и, не удовлетворившись его уверениями, хлопнула дверью. Но ведь и до сих пор никакого объяснения не последовало. Юдит думала, что это теперь не имеет значения, но все оказалось как раз наоборот.

Наконец решившись, она сварила кофе, вытерла глаза и вошла с мягкой улыбкой.

— Ну, ты удивил, — заявила Юдит, поставив серебряный поднос на журнальный столик у дивана, где сидел Мартин, просматривая целый ворох бумаг.

— Чем? — безучастно поинтересовался он.

Мартин уже успокоился и выглядел деловитым и бесстрастным боссом, занятым важными делами.

— Опять взялся за работу. Настроение у тебя меняется каждую секунду. Можно представить, насколько глубоки твои переживания.

— На себя посмотри! Вероятно, твои эмоции — тонкие, как паутинка. Как паутина черной вдовы note 1 , можно сказать. Подкрадывается и жалит насмерть.

Недрогнувшей рукой Юдит налила кофе. Не теряй головы, приказала она себе. Надо оставаться взрослой, рассудительной и хладнокровной. Мартин еще пожалеет, что он влез к ней не только в сумочку, но и в душу!

Юдит протянула ему фарфоровую чашку, и он взял из ее рук драгоценное произведение севрских мастеров времен Марии Антуанетты. Столь же прекрасен был и горячий напиток из зерен, выращенных чернокожими африканцами. Юдит расположилась в кресле поодаль, сесть рядом было бы слишком назойливо.

— Послушай меня, Марти. Мне много надо тебе сказать и кое-что сравнить…

— Не будем терять время, Юдит, твое и мое. Решение принято и…

— Это твое решение, а не мое. Сейчас важно то, что решаю я, а не ты, дорогой. За этот год я многое усвоила, и все это очень пригодилось сегодня. Ты был прав во многом и совершенно не прав в одном!

— Наверное, не стоит обсуждать, в чем именно? — самым безразличным тоном процедил Мартин.

Спокойно, сказала себе Юдит, отхлебнув кофе. Сила, созревшая в зернах под яркими лучами африканского солнца, разлилась по ее жилам, подстегнула мозг.

— Ведь я люблю тебя, Мартин, — собравшись с духом, выпалила она, молясь о том, чтобы он не рассмеялся ей в лицо. Его насмешка погубила бы все. — Я также верю, что и ты любишь меня, и поэтому нам надо разобраться.

— Юдит, это зашло слишком далеко. Это непоправимо, твои действия непростительны…

— В свое время ты не счел нужным объясниться. Это привело к году разлуки. Дай же мне объясниться. Прошу лишь выслушать меня.

Она встала и начала ходить по мягкому персидскому ковру, пытаясь контролировать свои эмоции. Мартин весь напрягся.

— Я бы никогда не злоупотребила твоим доверием, Марти, и не дала бы ход этим материалам. Что бы ты ни сделал со мной — унижение, месть, измена, — я бы не ответила предательством и подлостью, особенно после сегодняшней ночи.

— Но сначала ты как раз собиралась… Послушай свою запись, — проворчал Мартин.

— Эта запись — от обиды и ярости, разве не понятно? Ты запер меня, оскорбил, издевался. И находиться здесь после года разлуки нелегко, но видеть у тебя какую-то женщину… Добавь сюда ревность, неуверенность и сомнения. Диктофон всегда со мной, это мой хлеб. Естественно, я уцепилась за него, как за спасательный круг, увидев, что Дастин уезжает. Я приготовилась к худшему, собираясь отплатить тебе. Но ты же должен все понять, услышав конец записи, и осознать, как я люблю тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Как?! Разве ты не дослушал пленку?

— Хватило того, что я слышал.

Юдит вдруг поняла, в чем дело, — он слушал самое начало.

— Где диктофон?

Мартин кивнул в сторону дивана.

— Теперь слушай, — сказала Юдит, поднеся черный аппарат поближе к нему.

Он вяло и безучастно смотрел, как заработала машина — свидетель и летописец ее чувств. Голос Юдит, сначала взволнованный, дрожащий от гнева и бессилия, искаженный эмоциями и плохой записью, доносился из чрева диктофона, от которого сейчас зависела их судьба. Сначала он извергал проклятья и обвинения, потом донеслись слова любви и нежности, затем мучительные сомнения и наконец уверенность в прочности чувства и решимость навсегда забыть прошлое.