Чтение онлайн

Крестьяне молча повернулись и пошли прочь.

— А ты за самоуправство останешься без сладкого! — на ходу бросил Окассен Бланке. — Нашлась хозяйка на чужие земли!

Но Бланка, кажется, нисколько не расстроилась, наоборот — с довольной улыбкой помчалась к крыльцу.

Глава 30. Счастливчик

Через пару дней Окассен сам отправился с Мишелем и Анной к своему второму дяде, Гийому. Вернулся он оттуда странно задумчивый, хмурый и то и дело поглядывал на Николетт с подозрением.

— Что случилось? — спросила она вечером, придя из детской, где рассказывала свои обычные сказки на ночь.

— Не хочу говорить, — ответил он, не глядя ей в лицо. — Это очень гадко.

Николетт сразу догадалась, руки у неё задрожали, как уже случилось однажды в замке Рюффая.

— Лучше скажи, — тихо проговорила она. — Впрочем, я знаю. Тебе там передали сплетни, что, мол, я спала с Гюи?

— Я уверен, что ты никогда так не поступила бы, — глядя в пол, сказал Окассен.— Просто противно, что всё это болтают у нас за спиной.

— Люди понимают, что Гюи сам распустил эти слухи. И знают, каков он был. Не думай об этом, пожалуйста. Тебе вредно волноваться.

Окассен обнял её и прижал к себе — не сильно и резко, как обычно, а нежно. Несколько минут они стояли так, слушая только дыхание друг друга.

— Насчёт Гюи я даже не сомневаюсь, — сказал он на ухо Николетт. —Ты бы никогда не опустилась до этой мрази. А вот другое меня мучает.

— Всё думаешь, что я заигрываю с Мишелем? — раздражённо спросила Николетт. — Но это же полная чушь!

— Мой дядя в Венгрии... он ведь никогда тебя не видел, — перебил её Окассен.— Как он мог подобрать все эти платья тебе по росту и размеру? Я знаю, кто это подбирал, и понимаю, почему!

Николетт молча вывернулась из его рук, подошла к окну и распахнула ставни. В комнату потянуло осенней сыростью. Далеко-далеко в лесу раздался жуткий крик.

— Что это? — испуганно спросила Николетт.

— Просто выпь кричит, — невозмутимо ответил Окассен. — Что с тобой? Тебе опять больно вспоминать о нём?

Она помолчала, словно сдерживая слёзы, а может быть, гнев.

— Платья были с запасом, как сейчас шьют всю модную одежду. Выбирала Анна, и да, она спрашивала Бастьена, какого я роста и комплекции. Что в этом плохого? — печально ответила Николетт.

На душе у неё стало пусто. Вся радость последних дней вылилась, как вода из прохудившегося кувшина.

— Он до сих пор думает о тебе, — ответил Окассен. — И кольцо с алой и белой розой, я же понимаю, что это значит.

В голосе у него была неподдельная боль. Николетт закрыла лицо руками и тяжко вздохнула.

— Это значит только одно — ты так и не вылечился, — с тоской произнесла она.

— Почему? — встрепенулся он. — Разве я сейчас не в своём уме?

— Человек в своём уме не станет изводить жену мерзкой ревностью без всяких оснований. К кому ты ревнуешь? К тому, кто живёт в счастливом браке за сотни лье отсюда?

Окассен хотел возразить, но Николетт продолжала тихим, но твёрдым голосом:

— С дочкой так и не помирился, крестьян обидел, кузена, который вылечил тебя, подозреваешь в каких-то глупостях...

— Насчёт кузена, признаю, я был неправ, но в остальном...

Николетт захлопнула ставни и, стоя спиной к мужу, стала раздеваться на ночь.

— Если это не болезнь, значит, ты просто злой человек, Окассен, у тебя чёрная душа, — с горечью произнесла она.

Он в ярости тряхнул головой, но сдержался. Сдавленно проговорил:

— Может, я и плохой, но я боролся за тебя до конца. Не так, как тот, кто женился, едва отъехал на десять лье отсюда.

Николетт вздрогнула, согнула шею, но промолчала. Стёрла пальцем единственную слезу, соскользнувшую по щеке. Окассен осторожно положил ладони ей на плечи.

— Я не злой человек, Николетт, а просто очень, очень несчастный. Судьба меня обидела прямо с рождения, не знаю, за что. И как бы я ни старался, всё получается плохо.

Николетт не выдержала, прижала его к себе, как делала со своими детьми, когда они плакали. Молча погладила по волосам.

На другой день Николетт пришлось встать на час раньше, чтобы подготовить воскресную одежду перед мессой. Она хранила её в отдельном широком ларе, где вещи не мялись, но с утра всё равно доставала заранее и вешала на кухне на распялках. От одежды благоухало лавандой, которой Николетт всегда пересыпала сундуки.

— Скоро Роберу придётся шить новый костюм, — пробормотала она.— Вырос за год на пол-ладони!

Самой Николетт воскресное платье ещё не стало мало. Она совсем не набрала веса, кажется, наоборот, похудела. Впрочем, так происходило с ней в начале каждой беременности, потому что аппетит пропадал.

На лестнице послышалось тихие шаги. Это была Анна — с распущенными волосами, в алой шали поверх роскошной ночной рубашки.

— Ой, кузина, вы уже проснулись? — спросила она полушёпотом. — А я спустилась поискать чего-нибудь солёного. Кусочек сыра или корнишон... Мишель спит, я не стала его тревожить.

— Я правильно понимаю причину тяги к солёному? — с улыбкой спросила Николетт.

Анна так и засияла. Николетт перекрестила её и обняла.

— Поздравляю вас, дорогая! Сейчас, погодите!

Она подвинула к стене табуретку, ловко вскарабкалась на неё и достала с полки кувшин, закрытый пергаментом.

— Это монастырское соленье. Крёстный отец Окассена приносил на Пасху, а я спрятала. Как раз на такой случай. Правда, сегодня нельзя есть до мессы, но нам с вами не грех!

Они принялись есть прямо руками из кувшина.

— О, это невероятно вкусно! — воскликнула Анна. — Сразу перестало мутить.

— Сейчас я ещё кое-что вам дам, — сказала Николетт.

Она подтащила табуретку к другой полке и сняла с неё полотняный мешочек. С улыбкой протянула его Анне.

— Это сухарики из ячменного хлеба с солью и тмином. Я всегда делаю их себе на ранних сроках. Просто насыпьте в карман или кошель и, если станет мутить, погрызите.

— Спасибо! — с нежностью проговорила Анна. — Вы такая прелесть, Николетт! Я знаю вас всего две недели, а Франси, жену Бастьена, больше года. Но вы мне гораздо ближе. Франси воспитанная, любезная, но ей никогда не сравниться с вами в доброте.