Чтение онлайн

За океан! Это мечта каждого певца. Если посылают — значит, я на вершине. А если провалюсь?.. Нет! Об этом лучше не думать.

— Вот что, Морено, готовься, — сказал мне господин Лукас — Отъезд, ещё не скоро, но я тебя нарочно предупредил. А то скажу за день, ты ещё совсем голос потеряешь. У тебя и так-то его нет…

— Господин Лукас…

— Ну ладно, ладно! Есть! Могучий, сильный! Ты знаешь, во что мне твой голос обходится? Сколько всё это оборудование стоит, чтоб тебя дальше второго ряда слышали? Да ты не обижайся. Не ты первый, не ты последний. Но к Америке готовься как следует. Рекламу там старый Том уже делает.

… А что мне готовиться? Я уж давно готов. Прошло то время, когда я учился подпись для автографов делать. Газеты провели опрос — меня считают вторым после Брижит Бардо по числу раздаваемых автографов. И клубов моего имени уже столько, что названий не хватает. Так и именуют себя: «Клуб Морено-1», «Клуб Морено-15», «Клуб Морено-200». Фирма посадила пятнадцать человек мою корреспонденцию разбирать. Я только по самоубийствам отстаю. Из-за Пресли восемь девчонок покончили с собой. Из-за Синатры — шесть, А из-за меня только две. Но господин Бенкс говорит — догоним.

Установили мне режим. Оказывается, я так же, как боксёр, должен всегда быть в форме. Сначала я стал спорить, но мистер Бенкс мне доказал.

— Пойми, — говорит, — вот ты со всякими девчонками развлекаешься, с Лу этой, которую мы же тебе подбросили, пьёшь, ложишься чёрт знает когда, нервничаешь из-за Мари, Ведь это всё на здоровье отражается. Возьмёшь и заболеешь. Тебе известно, что на нервной почве голос пропадает? Да, да! Или простудишься. Сляжешь. А ты посчитай, сколько ты за один концерт получаешь. Иной раз пять тысяч долларов. Концерт два часа длится — сто двадцать минут, значит, получаешь по сорок долларов в минуту. Проваляешься сутки — двадцать четыре часа, — тысячу четыреста сорок минут, вот тебе пятьдесят тысяч долларов из кармана. А если неделю — так почти полмиллиона! Толковый всё же он, этот господин Бенкс.

Болеть я пока не болею, зато плачу теперь ежемесячно пятьсот долларов личному врачу. Он ко мне каждый день приходит — язык, горло посмотрит, пульс прощупает, «О'кэй» скажет и уходит. Ничего себе работка!

Пить я стал всё-таки меньше. Я вообще-то не очень это люблю, но соберётся компания, все пьют, и как-то неудобно отставать. Из девчонок только Лу оставил и ещё эту чёрненькую из музыкального отдела. А с Раймондой, секретаршей, раз в неделю вижусь — не чаще. Уж очень мне её имя нравится.

А вот с Мари, господин Бенкс прав, — сплошная трёпка нервов. Мари ведь не Лу! Её не выгонишь, когда надоест! Мари — настоящая. Она любит меня. И я… конечно, тоже её люблю. Мы с ней когда-нибудь, не теперь, конечно… поженимся? Я её немного боюсь. С ней я чувствую себя как-то не по себе, ниже ростом, что ли.

Я понимаю, что Лу и такие, как она, меня не любят. Они любят мои деньги, славу, весёлую жизнь. Они восхищаются мной за то, что я всё это имею. Стань я завтра нищим — их и след простынет. Поэтому при них мне нечего стесняться изображать из себя. Что ни скажу — они в восторге. Что ни спою — они чуть в обморок не падают.

А Мари? Я знаю, что, если всё потеряю, буду больным, калекой, Мари за мной на край света поедет, прачкой станет, чтоб меня кормить. Конечно, она радуется моим успехам, потому что всё, от чего мне хорошо, доставляет ей радость. Но главное для неё — я, а не мои деньги и слава.

И из-за этого я с ней всё время в напряжении, всё время слежу за собой. За тем, что говорю, как поступаю, не хвастаюсь ли, не вру ли. Я словно голый перед ней, И это меня злит. Мы ссоримся. А зачем? Ведь она любит меня. И ещё. Господин Бенкс меня уже не раз предупреждал. Пронюхают фаны про Мари — будет скандал. Были случаи, говорит, когда из-за того, что певец женился, фаны его бойкотировали. И конец — парень горел. Если, конечно, он женился не на такой же звезде, как сам. Тут есть свои законы. Если женился на звезде, ничего не поделаешь: звезда со звездой… А если на простой смертной, такой же, как тысячи фанов, — это предательство! Это измена! Почему именно на ней, а не на любой другой? И вот мы с Мари вынуждены скрываться. А в моём положении это нелегко. К себе я Мари привести не могу: у моей виллы вечно торчат фаны. А недавно двух сняли с церковной крыши в соседнем местечке, километра за два. Влезли с громадным телевиком и сутки сидели, ждали. Когда я утром буду гулять по саду — сфотографировать хотели. Церковный сторож увидел их и в полицию отвёл.

И всё же как-то вечером я спрятал Мари под пледом в машине и провёз. Показал ей свой сад зимний, бассейн, корт теннисный, кинозал, атомное бомбоубежище. По комнатам её провёл. Словом, всё показал. Все всегда ахают, восхищаются. А она чем дальше идём, тем печальней становится. Привожу в столовую — стол накрыт, свечи горят, серебро, хрусталь. Я нарочно велел, чтоб и дворецкий и оба лакея были. Она посмотрела, подошла ко мне поближе и шепчет:

— Юл, уедем отсюда. Мне плохо здесь. Уедем, прошу тебя! Ну, куда хочешь, в любой ресторанчик. (Мы с ней обычно в маленьких ресторанчиках, за городом встречались.) Здесь всё не то, чужое, не твоё. Здесь нет тебя! Ну, как тебе объяснить: все эти комнаты, ковры, серебро — они съели тебя, что ли. Ну, в общем, они здесь главное, а мне нужен ты! И потом, я не хочу тайком приезжать, словно ты меня стыдишься. Прошу тебя, уедем! — И слёзы на глазах.

Я очень рассердился, поссорились мы тогда. Но больше она ко мне не ездит, да и я не настаиваю.

И вот как-то, перед самой моей поездкой за океан, сидели мы с Мари в маленьком загородном ресторанчике, где-то совсем в стороне от дороги — уж куда-куда, а сюда-то я никогда не думал, чтобы кто-нибудь мог заглянуть.

Сидим разговариваем, она мне рассказывает о нашей улице, улице Мальшанс. «Чёрный фонарь», оказывается, закрыла Госпожа Амадо купила себе где-то ферму и уехала. Про Джо про Фанфани ничего не слышно. Лола поёт где-то в другом кабачке и всё сына ждёт. Лили умерла — то ли лекарств каких-то перебрала, то ли нарочно отравилась. Отец Мари по-прежнему держит «Уголок влюблённых», но она его почти не видит.

Мари мне и про ребят рассказала. Ну буквально ни минуты чтобы с ними повидаться! Клод умер. У Ниса с глазом что-то! Род вообще неизвестно где пропадает.

Словом, обо всех она мне рассказывает, только о себе никогда ничего не говорит. Знаю только, что Мари секретаршей на заводе работает. Я ей как-то денег предлагал. Но она так обиделась, что я больше и не пытаюсь. Может, она права? Она не Лу какая-нибудь, чтобы за долларами гоняться. Ей я нужен.

Потом, как всегда, заговорили мы о нас. О нашей любви. О том, как будем вместе. Я, конечно, чтоб её не огорчать, сказал, что теперь уже недолго ждать осталось.

Не хочу её обманывать! Но у меня не хватает сил ей сказать правду. И вот это портит мне настроение.

Наш столик стоял на открытой веранде и, как другие столики, был окружён платной стеной кустов. Когда мы встали, из-за кустов вдруг выходят двое парней.

— Господин Морено, — один говорит и смеётся во весь рот, — вам бы ничего не хотелось добавить ко всему сказанному?

И протягивает мне микрофон от портативного диктофона. Я сначала ничего не понял. А парни хохочут.

— Мы из «Вечерней газеты». Сейчас записали ваш разговор с невестой. Примите, к слову сказать, наши поздравления — она очаровательна! А теперь не хотите ли добавить что-нибудь к сказанному?

Мне чуть плохо не стало. Всё завертелось перед глазами. Вы представляете, что произойдёт, если это интервью появится в газете? Или его передадут по радио? Фаны от меня отвернутся.

Не будет концертов! Перестанут покупать пластинки! И зачем только мы с Мари таскаемся по этим ресторанчикам! Да ещё сейчас, перед турне в Америку! Неужели она не может подождать несколько месяцев? Ведь она же сама говорит, что я для неё дороже всего. Вот и берегла бы меня, раз я ей дороже жизни! О боже, что делать, что делать!