Чтение онлайн

— Есть, и превосходный. До свидания.

— До свидания, — сказал Рауль.

Медрано нашел свою каюту в коридоре по левому борту. Чемоданы стояли неразобранные, но он снял пиджак и закурил, расхаживая из угла в угол. Абсолютно ничего не хотелось. Может, это и есть счастье. На крошечном письменном столике лежал конверт на его имя. В конверте он обнаружил открытку, где «Маджента Стар» приветствовала его на борту парохода, расписание трапез, практические подробности, касающиеся жизни на судне, и список пассажиров с номерам их кают. Таким образом он узнал, что рядом с ним находится Лопес, семейство Трехо, дон Гало и Клаудиа Фрейре с сыном Хорхе, в каютах под нечетными номерами. В коротенькой записке, находившейся в том же конверте, господ пассажиров по-французски и по-английски уведомляли о том, что по техническим причинам двери, ведущие к каютам на корме, будут заперты, и просили их не пытаться нарушать границы, обозначенные судовой администрацией.

— Черт возьми, — пробормотал Медрано. — Просто не верится.

А, собственно, почему? Если уже был «Лондон», инспектор, дон Гало, чуть ли не тайная погрузка, почему не верится в то, что господам пассажирам следовало бы воздержаться от выхода на корму? А разве не более странно, что среди дюжины счастливчиков, выигравших лотерею, оказались два преподавателя и ученик того же самого колледжа. И еще более странно, что на этом судне, в коридоре, можно мимоходом упомянуть Кренека.

— Дело принимает интересный оборот, — сказал Медрано.

«Малькольм» пару раз мягко качнуло. Медрано нехотя принялся разбирать чемоданы. С теплотой вспомнил Рауля Косту, перебрал в памяти остальных. Если хорошенько приглядеться, то группа подобралась не такая уж плохая; различия обнаружились достаточно явно, и сразу же образовались две компании, как говорится, по интересам, в одной, по-видимому, будет блистать рыжий любитель танго, а в другой верх возьмут поклонники Кренека. За пределами обеих, однако, внимательно следя за всем, станет кружить на своих четырех колесах дон Гало, саркастичный и едкий супернаблюдатель. И вполне могут возникнуть сносные отношения между доном Гало и доктором Рестелли. Юноша со взбитым коком будет колебаться, что выбрать: простецкие отношения со свойскими парнями Атилио Пресутти и Лусио или престижное общество более зрелых мужчин. Робкая молодая пара, скорее всего, будет все время загорать, фотографироваться и сидеть на палубе до ночи, любоваться звездами. В баре завяжутся разговоры об искусстве и литературе, и наверняка во время плавания будут даже романы и охлаждения, и фальшивые дружбы, которые закончатся на таможне обменом визитными карточками и дружеским похлопыванием по спине. А в это время Беттина, наверное, уже узнала, что его нет в Буэнос-Айресе. Прощальное письмо, которое он оставил ей возле телефонного аппарата, должно без надрыва завершить любовное путешествие, начавшееся в Хунине и разворачивавшееся в Буэнос-Айресе с отдельными вылазками в горы и выездами на Ла-Плату. В это время Беттина, наверное, говорит: «Я рада», и на самом деле испытала радость перед тем, как залиться слезами. А завтра — завтра у них будет два совершенно отдельных завтрашних дня — завтра утром она, наверняка, позвонит Марии-Элене, чтобы рассказать о том, что Габриэль уехал; а под вечер пойдет пить чай в «Агилу» с Чолой или Денисой, и ее рассказ, постепенно избавляясь от злобных выпадов и нелепых измышлений, начнет складываться в стройную историю, в которой Габриэль будет выглядеть совсем неплохо, потому что в глубине души Беттина, наверное, все-таки довольна, что он уехал на время или навсегда. В один прекрасный день она получит первое письмо из-за океана и, возможно, ответит по адресу, который будет указан на конверте. «Да, но где мы окажемся?», — подумал он, вешая брюки и пиджак. Пока что им запрещено выходить даже на корму. Ничуть не воодушевляла мысль о том, что можешь находиться только в пределах очень ограниченного пространства, пусть даже недолго. Он вспомнил свое первое плавание, в третьем классе, матросов в коридорах, охранявших священный покой пассажиров второго и первого классов, четкое деление по имущественному принципу, тогда его это и забавляло, и раздражало. Потом он путешествовал и в первом классе, и узнал много другого, что раздражало его еще больше… «Но чтобы двери задраивали наглухо — такого не было», — подумал он, складывая друг на друга пустые чемоданы. Ему вдруг подумалось, что для Беттины его отъезд — что-то вроде запертой двери, о которую она сначала пообломает свои коготки, пытаясь преодолеть эту преграду из воздуха и из ничего («местонахождение неизвестно», «нет, писем нет», «неделя, две недели, месяц…»). Раздосадованный, он закурил новую сигарету. «Что б ему… этому пароходу, — подумал он. — Не для того я садился на этот пароход». Он решил влезть под душ, просто чтобы чем-то заняться.

— Смотри-ка, — сказала Нора. — Этим крючочком можно закрепить приоткрытую дверь.

Лусио попробовал и, как и положено, изумился хитроумности приспособления. Нора открыла красную пластиковую сумку, достала несессер. Прислонясь к дверному косяку, он смотрел, как она разбирает вещи, сосредоточенно, аккуратно.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— О да, — сказала Нора, как будто немного удивившись вопросу. — А ты почему не разбираешь свои вещи? Я выбираю этот шкаф.

Лусио нехотя открыл чемодан. «Я выбираю этот шкаф», — подумал он. Отдельно, всегда отдельно, как будто она одна. Он смотрел на Нору, на ее ловкие руки, раскладывавшие по полкам блузки и чулки. Нора вошла в ванную комнату, расставила флаконы, разложила щетки на полочке, включила свет.

— Тебе нравится каюта? — спросил Лусио.

— Прелесть, — сказала Нора. — Гораздо красивее, чем я представляла, но я ее представляла, как бы это сказать, более роскошной.

— Наверное, такой, какие показывают в кино.

— Да, но зато эта более…

— Более уютная, — сказал Лусио, приближаясь к ней.

— Да, — сказала Нора, застывая на месте и глядя в его широко раскрытые глаза. Она уже знала, когда Лусио начинает смотреть вот так, и при этом губы его подрагивают, будто он что-то шепчет. Она почувствовала на своей спине его жаркую руку, но прежде чем он успел схватить ее в объятия, вывернулась и ускользнула.

— Ну что ты, — сказала она. — Не видишь, сколько еще дел? И дверь…

Лусио опустил глаза.

Он положил на место зубную щетку, выключил в ванной свет. Судно покачивалось едва заметно, шумы постепенно теряли свою новизну, становились привычными. Каюта чуть поскрипывала, и стоило опереться обо что-нибудь рукой, как сразу же ощущалась вибрация, словно пробегал легкий электрический ток. В приоткрытый иллюминатор входил влажный речной воздух.

Лусио нарочно задержался в ванной, чтобы Нора успела лечь. Более получаса они разбирали вещи, потом она заперлась в ванной и вышла оттуда в халатике, под которым угадывалась розовая ночная рубашка. Но вместо того чтобы лечь, раскрыла несессер с явным намерением полировать ногти. Тогда Лусио, который уже снял рубашку, ботинки и носки, захватив пижаму, тоже отправился в ванную. Вода была приятная, а после Норы в ванной остался запах одеколона и мыла «Пальмолив».

Когда он вышел из ванной, все лампы в каюте были погашены, кроме двух маленьких над изголовьем постели. Нора читала «Очаг». Лусио погасил лампочку над своим изголовьем и сел на край Нориной постели; Нора закрыла журнал, и словно бы нечаянным движением опустила рукава рубашки до запястья.

— Тебе нравится тут? — спросил Лусио.

— Да, — сказала Нора. — Так необычно.

Он ласково отобрал у нее журнал и, взяв ее лицо в ладони, поцеловал нос, волосы, губы. Нора закрыла глаза, и на ее лице появилась напряженная, чужая улыбка, которая отбросила Лусио назад, в ту ночь в отеле «Бельграно», когда его домогательства только измотали обоих, но так ни к чему и не привели. Он жадно, до боли, поцеловал ее, не выпуская из ладоней ее головы, которую она запрокидывала назад. Он выпрямился, сорвал с нее простыню, его руки, зарывшись в розовый нейлон рубашки, искали кожу. «Нет, нет», — слышал он ее задыхающийся голос, а ноги ее уже были обнажены до ягодиц, «нет, нет, только не это», умолял голос. Навалившись на нее, сжав руками, он впился поцелуем в полуоткрытый рот. Взгляд Норы был устремлен вверх, к лампочке в изголовье, но нет, он ее не погасит, в тот раз было то же самое, а потом, в темноте, она оборонялась лучше, да еще плакала, невыносимо-жалобно, как будто ее обидели. Он резко переменил позу, лег рядом, рванул на ней рубашку, склонился над ее крепко сжатыми ногами, над животом, который Нора пыталась прикрыть от его губ. «Прошу тебя, — шептал Лусио. — Прошу тебя, пожалуйста». И рвал на ней рубашку, от чего ее тело напряженно выпрямлялось, а холодный розовый нейлон задрался к самому горлу и в конце концов взметнулся вверх и опустился куда-то в темноту, на пол. Нора свернулась в клубочек, подтянула колени к самому подбородку, перевернулась на бок. Лусио вскочил, голый, и снова вытянулся рядом с нею, обхватил ее сзади за талию, впился ей в шею поцелуем, а руки его бродили-шарили по ее грудям, ягодицам, трогали и ощупывали, словно он только что начал ее раздевать. Нора потянулась рукой и все-таки погасила свет. «Погоди, погоди, пожалуйста, немножко, пожалуйста. Нет, нет, так не надо, погоди еще немного». Но он не желал ждать, она чувствовала его, прижавшегося к ее спине, чувствовала его сжимавшие, обхватившие, ласкавшие ее руки, и еще что-то, обжигающее и твердое, то, на что тогда, в отеле «Бельграно», она ни за что не хотела смотреть, не хотела знать, то самое, что Хуанита Эйсен так описала (но разве такое опишешь), что напугала до смерти, да ей же будет так больно, что она закричит, совершенно беззащитная в руках мужчины, распятая его ртом, его руками, коленями, от этого всегда кровь и раздирающая боль, об этом всегда с ужасом шепчут в исповедальнях, об этом читают в житиях святых, это, чудовищное, как кукурузный початок, бедный Темпл Дрейк (да, именно так сказала Хуанита Эйсен), ужасный кукурузный початок грубо вторгается туда, куда и палец-то едва пройдет, не причинив боль. И теперь это раскаленное за спиною жадно напирает, и Лусио сопит-дышит ей в ухо и наваливается, руками пытаясь раздвинуть ей колени, и вдруг что-то жидкое обжигает ей кожу, а его сотрясает судорожный всхлип и вырывается глухой стон минутного облегчения, потому что и на этот раз он не сумел, и она чувствует, как он у нее за спиной, раздавленный и поверженный, жарко дышит ей в затылок и шепчет, шепчет что-то укоряющее и ласковое, грустную словесную шелуху.

Лусио зажег свет. Молчание затянулось.

— Повернись, — сказал он. — Повернись ко мне, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала Нора. — Давай прикроемся.

Лусио приподнялся, потянул простыню за край, накрыл их. Нора одним движением повернулась и прижалась к нему.

— Ну скажи, почему, — допытывался Лусио. — Почему опять…

— Я боялась, — сказала Нора, закрывая глаза.

— Чего? Думаешь, я могу сделать тебе больно? Думаешь, я такой грубый?

— Нет, не в этом дело.

Лусио потихоньку стягивал простыню, а сам гладил лицо Норы. Дождался, пока она откроет глаза, и сказал: «Посмотри на меня, ну, посмотри». Она уперлась глазами в его грудь, плечи, но Лусио знал, что она видит и то, что ниже, и неожиданно приподнялся и поцеловал ее, прижал ее губами, чтобы она не выскользнула. Он почувствовал, как она сжимает губы, слабо сопротивляясь поцелую, и тогда он на мгновение отпустил ее, а потом принялся целовать, касаясь языком ее десен, и чувствуя, как она понемножку поддается, и вошел в глубь ее рта, и привлек ее к себе. А рука его ласково и настойчиво искала, хотела найти вход. Он услышал ее стон, а потом уже не слышал ничего, кроме собственного крика, и ее жалобные стоны гасли под этим криком, а руки переставали сопротивляться и отталкивать его, и все сложилось само собой, и медленно сошло в тишину и в сон, кто-то из них погасил свет, губы снова встретились, и Лусио ощутил соленую влагу на Нориных щеках, и искал губами ее слезы, и пил их, и гладил ее волосы, и слушал, как ее дыхание успокаивается, иногда прерываясь тихим всхлипом, уже на грани сна. Укладываясь поудобнее, он чуть отодвинулся от нее, глядя в темноту, туда, где угадывался иллюминатор. Ну вот, на этот раз… Мыслей не было, а был полный покой, когда мысли и не нужны. Да, на этот раз она расплатилась за другие разы. Он ощутил на пересохших губах вкус Нориных слез. Да, расплатилась звонкой монетой. Слова рождались одно за другим, вопреки нежности рук, вопреки соленому вкусу на губах. «Поплачь, красуля», слова, одно за другим, сыпались, возвращали его на землю. «Поплачь, красуля, ничего, пора и в ум войти. Я не из тех, кого можно держать всю ночь ожидаючи». Нора шевельнулась, двинула рукой. Лусио погладил ее волосы, поцеловал в нос. Где-то там, позади, слова все сыпались и сыпались сами собой, сводя счеты наперед, — с ним-то она поплачет, а как же, — почти пренебрежительно и вопреки руке, которая продолжала сама по себе, в забытьи гладить Норины волосы.

Клаудиа прекрасно знала, что Хорхе ни за что не заснет, пока не услышит что-нибудь интересное или диковинное. Лучше всего он заснул бы, узнав, например, что в ванной объявилась сороконожка или что Робинзон Крузо на самом деле существовал. За неимением подходящей выдумки она дала ему рекламный проспект какого-то лекарства, который обнаружила в сумке.

— Написано на загадочном языке, — сказала она. — Может, это вести со звезд?

Хорхе устроился поудобнее на кровати и старательно принялся разбирать написанное; оно его заворожило.