Счастливое завтра
Шрифт:
И тогда, спустя шесть лет после заключения соглашения, на очередных президентских выборах победил радикал Джонатан Стоун. Коренной американец, чей прапрадед воевал за свободу и независимость Соединенных Штатов Америке, строгий христианин, спортсмен, бывший военный и семьянин – в один момент, для каждого гражданина США, стал воплощением "светлого" будущего. Еще пять лет назад, его в лицо называли "фашистом", поливали грязью, за через чур радикальные решения проблем. Но сейчас, люди хотели, чтобы хоть кто-то сумел что-то сделать.
"Я очищу Соединенные Штаты Америки!", – так звучал его предвыборный лозунг. И люди верили.
И перемены не заставили себя ждать. Всех "грачей", которые все же не стали жить лишь на одном пособии, уволили, а их места заняли граждане Америки.
Все поселения "грачей" окружили забором, а на входе установили пропускные пункты. Был установленный комендантский час. Если к одиннадцати часов, кто-то не оказывалось в поселение, то охранник на входе звонил в ближайшее отделение полиции, и специальные патрули, в которые с удовольствием входили и неравнодушные граждане, начинали патрулировать улицы и вылавливать загулявших "грачей".
В лучшем случаи, их просто доставляли обратно в поселение. Однако, после того, как Джонатан Стоун понял, что с переполненными тюрьмами нужно было что-то делать, был издан закон, благодаря которому, во всех пятидесяти штатах разрешалась смертная казнь.
Детей "грачей", у которых хотя бы один родитель не был гражданином США, выгнали из школ, переведя на домашнее образования.
Конечной точкой в решении всеобщих проблем, которую все с таким нетерпением ждали, был указ о "Всеобщей реэмиграции беженцев".
А что же было там, на их родине? Это никого не интересовало. А там осталось лишь горы развалин. За десять лет, нефтяные запасы страны, были полностью высосаны "заботливым" соседом. В стране осталось лишь десять процентов населения, которое, словно муравьи, бегали среди развалин и пытались, из битых кирпичей, собрать себе маленький домик. Возвращаться было некуда, да и не за чем.
Как раз в это воскресенье, когда Cadillac Джейн Самерс тихо катился по сонным улицам, а на кухне дома на 2nd Street дочка с матерью заканчивали доделывать восьмой черничный пирог, в силу вступал этот долгожданный закон. Неделя. Одна неделя, давалась беженцам для того, чтобы покинуть Соединенные Штаты Америки.
5.
Священник церкви Святого Николая не спал всю ночь. Отец Роберт лежал в кровати и глотал таблетки аспирина, одну за одной, пытаясь унять головную боль. Но ничего не помогало. Лоб горел огнем, и казалось лишь гильотина могла ему сейчас помочь.
В 7:00 зазвонил будильник. Роберт отключил его и встав с кровати, стал надевать рясу. Комната была небольших размеров. В ней вмешалась кровать, тумбочка, шкаф для вещей и большое кожаное кресло.
В дверь постучали. Слегка ее приоткрыв, в комнату проснулась седая голова Ника.
– Ты уже встал, Роберт? – спросил хриплым голосом Ник.
Диаконом, Ник, был на протяжении всей своей жизни. Три поколения священников сменилось, а он все также неустанно продолжал нести свою службу. Во многих вещах, он был просто не заменим. Он знал всех и вся, отлично заботился о церкви и следил за садом. Ростом он был небольшого. Имел длинные седые волосы, которые изящно переходили в длинную бороду. Он был добрым и заботливым старичком, который не стеснялся говорить все, о чем думает.
– Да, все в порядке. Я уже одет, – сказал Роберт, потирая горящий от боли лоб.
Вместе с Робертом, они смотрелись, как внук вместе с дедушкой. Роберту было всего двадцать семь лет. Самый молодой священник, из когда либо служивших в церкви Святого Николая. Роберт был высоким, почти в два раза больше диакона Ника. Он носил красиво уложенные русые волосы. Лицо его было слегка вытянутым, но весьма приятным. Губы были пухлыми, а на щеках и подбородке были ямочки. Будет честным сказать, что многие женщины стали с большем энтузиазмом ходить в церковь, после того, как Роберт стал священником.
– Я тут, это… Принес, –и диакон передал ему два листа исписанных аккуратным каллиграфическим почерком.
Роберт взял листы и, посмотрев на них одним глазом, бросил на стол.
– Сегодня больше, чем обычно, – сухо заметил священник.
– Видимо, ОНА ждет не дождется принятия закона, поэтому и написала целые два листа своих помоев, – Ник стал убирать раскиданные по комнате вещи и дребезжать, как старый радиоприемник, который тихо играет в углы. В целом, его давно пора выключить, но все уже свыклись с его шумом, что просто перестали обращать на него внимание. – Старая карга, дождалась своего дня. Скоро все "грачи" уедут. А куда они едут, ты видел, Роберт?
– Нет, – Роберт закрыв глаза сидел в кресле и не мог ни о чем думать, как о боле в голове.
– А я тебе скажу. В ад. Да простит меня Господь. Ничего не осталось от их страны. Одни руины. На северном полюсе проще начать жить с нуля, чем там. Вчера вечером, в новостях показывали. Ужас! Обвели их вокруг пальца, и дело с концом. Вот так.
Ник пристально посмотрел на Роберта.
– Ты что такой хмурной сегодня? Стряслось чего?
– Голова болит, – морщась, ответил Роберт.
– Так выпей аспирина, тебе принести?
– Спасибо, не надо. Я и так целую упаковку за ночь съел. Скажи лучше, где сейчас ОНА?
– Известно дело. В церкви уже тереться. ОНА же сегодня выступать будет. Речь говорить. Совсем уже обнаглела, сволочь. Да простит меня Господь. Сейчас своим языком будет трещать, а потом… – злостно сказал Ник. – Ладно, пойду пока порядок наведу, а то еще будут потом говорить, что я порядок в церкви не поддерживаю. Сколько живу, никогда такого не было. Никогда.
А чего такого, он так и не сказал. Роберт лишь утвердительно покачал головой, смотря как Ник закрывает за собой дверь, продолжая о чем-то бубнить себе под нос.
Роберт взял со стола два листа проповеди, написанных Джейн Самерс, и быстро пробежался по ней глазами. Ничего интересного. Как всегда ничего конкретно. Обо всем и ни о чем.
Каждый раз, когда Роберт читал рукописи Джейн, он мысленно возвращался в тот самый день, когда ему в первый и последний раз, разрешили прочитал написанную ИМ проповедь.
Впервые в жизни Роберт взобрался на амвон в качестве священника. Он до сих пор помнит, как сильно билось его сердце. Трясущимися руками он разложил листки проповеди, над которой он корпел всю ночь. Он смотрел на пляшущие буквы, и все никак не мог начать, буквы плясали у него перед глазами.